«Зрителям было плохо, они хотели уйти»: как прошел перформанс о выгорании в «Театр.doc»

Возможно, история с «Я горю» — начало расширения границ театра и перформанса. В «Театр.doc», который пригласил нас выступить на своей площадке, мы пытались исследовать границы между театром, перформансом и прямым взаимодействием. Потому что на тему выгорания можно говорить, только пробуя найти новые формы. Особенность нашего перформанса в том, что никто не знал, что его ждет: все действо конструировалось уже на месте. У нас было только несколько режиссерских элементов — например, лототрон: мы раздали зрителям коробки спичек разных цветов, в зависимости от доставшегося цвета человек принимал участие в том или ином перформансе.

Чтобы найти участников перформанса, я обратилась в первую очередь к художникам и активистам: изначально мне казалось, что история выгорания первична именно для них. Но когда мне написало огромное количество людей из других сфер, столкнувшихся с выгоранием в разных ракурсах, я поняла, что ошибалась. Круг расширился сам по себе, и тема стала более объемной.

Я не выбирала, кто из написавших мне людей будет участвовать в перформансе. У нас была лабораторная работа: перед выступлением мы провели порядка трех-четырех встреч, где рассуждали о том, что такое выгорание, является ли оно символом времени, а также почему с нами это происходит. [Нарративный практик] Ирина Мороз бесплатно обучала нас нарративным практикам. В итоге осталось порядка двадцати человек, которые были готовы на публичные высказывания.

После перформанса мы получили большое количество очень разных отзывов. Для кого-то было важно услышать о выгорании и побыть в одном пространстве с теми, кто готов высказываться на эту тему, почувствовать общность. Но оказалось много и тех, кому было неприятно и тяжело находиться в театре. Создать разные ситуации было нашей задачей, в том числе моей как режиссера. В рамках всего действа у нас были так называемые медитативные практики. Люди, которые через них осмысляли свои истории, были рассыпаны по залу. Получалось так, что определенную историю могло увидеть только ограниченное количество зрителей. Например, Аня Боклер делала медитацию с вымыванием кровью писем заключенных из колонии «Черный дельфин» — много бумаги, крови, порезов. Это видели пять-шесть человек, которые сидели рядом. Они находились с этим действом в какой-то степени один на один. Остальные видели другие медитации или следили за происходящим на сцене. С одной стороны, это про локальность истории — мы все так или иначе переживаем состояние истощенности, и люди рядом с нами также могут в нем находиться. Все мы находимся в пространстве города, эти истории рядом. И люди, которые выгорают, взаимодействуют с нами. Это все непосредственно влияет на нашу жизнь.

Насчет продолжения я пока размышляю. Есть еще люди, которые хотели и хотят сделать свои высказывания на этом перформансе. Но пока я не знаю, что это будет и в какой форме. Тема масштабная. Для меня это тоже эксперимент: избавлюсь ли я от своего выгорания, делая проект о выгорании? Продолжение в том числе зависит от моего психического состояния и состояния людей вокруг. Но важно сказать, что вместе с проектом мы запустили группу поддержки для художников и активистов и планируем дальше работать в этом направлении.

Мне было интересно наблюдать за реакцией публики. Когда мы только вышли на сцену, все были немного озадачены. Но потом Катрин предложила угадать мои диагнозы, и началось самое интересное. Люди реально стали предполагать, какой у меня диагноз, основываясь на своих предубеждениях и восприятии. Одна закричала: «У нее шизофрения». Другой: «Тревожное расстройство». Третий: «Депрессия». Еще кто-то: «Да она здорова». Потом одна бабуля из зала сказала, что мне просто нужно выйти замуж. Происходящее стало визуализацией того, как общество навешивает ярлыки, хотя не способно знать, есть у человека психическое расстройство или нет.

Я была в довольно привычной для себя роли, но несколько позабытой. Выкрики людей из зала — только 5% от всего, что происходит в реальности. В детстве мне постоянно приходилось носить маску здорового человека, потому что моя мама долгое время не обращала внимания на психиатрию и злилась, когда мне было плохо. Только в последние годы, когда я начала заниматься этой темой, она признала, что у меня есть проблемы и что психиатрия и психология — ужасно важные вещи. Мой внешний вид на перформансе — посвящение маме, которая хотела бы всегда видеть меня надушенной, красивой и эффектной.

Наш перформанс назывался «Последняя спичка в феминизации бедности». Образ взят из сказки Андерсена «Девочка со спичками» — она о девочке, которая осталась на улице одна, все, что у нее было, — коробок спичек. Девочка пыталась поменять его на еду, но никто ей не помог. Тогда она стала жечь спичку одну за другой, чтобы согреться. Конец был печальным.

Перформанс состоял из так называемых спичек: 7 спичек — 7 слайдов, рассказывающих о социальных проблемах, с которыми сталкиваются люди с детьми и просто люди внутри семей. Это и недоступность простым смертным муниципальных детских садов, и дискриминация семей с детьми при съеме квартиры, и закон о декриминализации насилия. Почему мы подняли эти вопросы? Каждую из нас они лично коснулись. Мы можем назвать примерно сотню людей, которых затронула та или иная дискриминация. Почему в заглавии «феминизация бедности» и что это такое? Это точно поймут женщины, которые не имеют своего жилья, пытаются совместить воспитание ребенка с работой, особенно когда ее заставляет нужда, а ребенок еще совсем маленький.

На сцене мы были втроем: Елизавета занималась медитацией, Лена была стендисткой, а Ната — ведущей. Все мы были одеты в рубашки рожениц — перенос метафоры «в чем мать родила». На протяжении пятнадцати минут Ната читала текст из семи абзацев с личными историями и диалогами из сети: «Я горю, потому что я мать-одиночка и реальных льгот для садика нет. Я не полицейский, не военнослужащий и не инвалид, не участник ВОВ». Это озвученная какофония женского недовольства, перерастающая в публичный протест, как призыв к действию, к изменению.

На Елизавете было надето еще несколько слоев одежды, она практиковала дарение, снимая с себя одежду и отдавая ее зрителю, демонстрируя, что женщина отдает последнее — а что взамен? Лена на прокладках маркировала лозунги: «Искусство должно работать» и «Борьба, борьба, борьба». Почему прокладки? Это стыдный предмет женской гигиены, который прячут в сумке и никому не показывают. Схожим образом проблема одиноких матерей замалчивается и остается в слепом пятне общества. Ей делятся, но российское общество предпочитает не замечать, а то и обесценивает «бабские» проблемы, делая жизнь одиноких женщин с детьми невыносимой.

Мы хотели получить обратную связь от зрителей, а потому раздали анкеты, где предлагалось решить озвученные проблемы. Все анкеты мы суммировали и получили результаты от откровенно отчаянных («Зачем задавать вопросы без ответов?», «Не знаю») до ироничных («Предохраняйтесь»). Но были и дельные советы: создание кризисных центров и садов силами самих женщин, создание благотворительного фонда. После перформанса одна женщина сказала, что бесполезно в этих вопросах надеяться на государство, особенно в настоящем контексте.

Главное, чего мы хотим добиться, — привлечь внимание общества к этим проблемам. Нищая и измотанная мать, зачастую подвергающаяся психологическому и физическому насилию со стороны мужа, — образ далеко не редкий в русских городах и селах. А сколько женщин вообще воспитывают детей в одиночку? И всем ли могут и хотят помочь родители?

Заключительным действием стал перформанс Саши Старость об амбивалентности социальной стигмы. Художница бичевала себя хлыстом до крови, чтобы показать механизм, при котором общество вынуждает человека признать свою «неполноценность», чтобы позже одарить его милосердием. В таких условиях милосердие становится частью насильственного акта. Скоро в «Афише Daily» выйдет большое интервью с Сашей — не пропустите.

Также в перформансе «Я горю» участвовали: Федор Кривцов, Александра Лаврова, Алексей Колотенков, Геша Ю, Алиса Меньшикова, Саша Старость, Маргарита Багдасарян, Мария Гаврилова, Полина Смертина и Михаил Левин.