— У тебя вышла пятнадцатая книга?
— Пятнадцатая, кажется, «Коля ничего не боится» в «Альпине.Дети», есть еще шестнадцатая — «Маша что-то потеряла», она вышла в «Поляндрии». Но это только книги, которые вышли на бумаге, а есть еще цифровые проекты: со «Строками» мы делали историю про детективные сладости и сборник стихов, собирали сказки про мурену Настю для «Авиапарка», с благотворительным фондом «Арифметика добра» писали сборник рассказов. Я иногда сама путаюсь в собственном собрании сочинений.
— Сколько книг в год ты сдаешь при таком темпе — и давно ли вообще этим занимаешься?
— Я начала издаваться в 2022 году, тогда же вышла первая книга. Детские книги писать легче, чем взрослые: объем меньше. Средняя детская книга — два с половиной авторских листа (40 000 знаков с учетом пробелов. — Прим. ред.), взрослая — минимум шесть. Просто по количеству знаков детский текст пишется быстрее. Плюс часть моих книг — книжки-картинки, где текста на пять-семь страниц вордовского файла, а остальное — иллюстрации.
С 2022 года часть иностранных издательств и авторов отозвала права на публикацию в России — полки могли оказаться пустыми, и издательства начали активно скупать тексты у российских авторов. Сейчас процессы в индустрии в целом замедлились — но за эти четыре года у меня появилась репутация и понимание, какой запрос у издательств. В этом году вышли две книги, еще одна выйдет в конце года, а в следующем, надеюсь, выйдет уже сборник взрослых рассказов. Мне стало тесновато в одной только детской теме.
О том, читают ли дети
— Сегодня дети вообще читают литературу?
— Я думаю, представление о том, что дети или взрослые стали меньше читать, — иллюзия. Просто изменился формат потребления. Сейчас делают хорошие аудиоверсии сказок, к озвучке приглашают известных актеров: одну из моих книжек, например, озвучивала певица Катя IOWA, за что я ей дико благодарна. Дети живут среди гаджетов, мультипликации, современного контента, который наслаивается на диснеевские мультики и советскую анимацию, — но меньше читать они не стали.
Нас в семье было двое — я и моя сестра-двойняшка Алена. Она не читала — я читала, и так было всегда. Сейчас так же: одни дети — книжные черви, взахлеб проглатывают Носова и «Гарри Поттера», другие не хотят, просто раньше они гуляли во дворе, а теперь играют в компьютерные игры. Процентное соотношение, мне кажется, осталось как в СССР после ликбеза.
— Но тиражи ведь стали меньше — разве это не говорит об обратном?
— Многие родители сегодня не покупают книжку, а включают аудиоверсию. Ребенок не прочитал книгу, а прослушал ее — но контакт с текстом все равно случился. Плюс книги передаются по наследству, от семьи к семье, есть и библиотеки — массив печатной литературы растет.
— В последние годы в культурной среде — и в кино, и в литературе — заметен дефицит детского контента. При этом дети — самые благодарные и самые сложные клиенты: попасть в их нерв тяжело, а ценности у них меняются, они становятся менее наивными из-за насмотренности в цифровой среде. Что происходит с детским сегментом сегодня?
— Про литературу могу сказать так: с распадом Советского Союза российских современных авторов стало гораздо больше. Первым независимым издательством, которое печатало и иностранных, и российских авторов, был «Самокат». За ним пришли «Розовый жираф», «Белая ворона», «Настя и Никита» и другие. «Самокат» привез качественные переводы современных иностранных авторов вроде Ульфа Старка и Марии Парр и начал выращивать российских — например, Алексея Олейникова или Нину Дашевскую, которые старше меня лет на десять-двадцать. Сейчас детских авторов действительно очень много.
Если не фэнтези, не фантастика и не утопия — то детская литература. Поэтому спрос на нее вырос дважды: первая волна — в начале двухтысячных, вторая — с двадцать второго года, когда издательства массово пошли искать тексты у российских авторов.
— А качество этого культурного продукта — какое оно сегодня, на твой взгляд?
— Я в этом смысле критикан, и меня саму критикуют не меньше.
— А что конкретно тебя не устраивает?
— Во-первых, некоторые авторы, которые пишут для детей, пытаются терапевтировать через текст собственные детские травмы, но не дают ответов на вопросы, которые сами не нашли. И ребенок остается один на один с трудностями взрослого человека, не понимая, что с этим делать. Это плохо.
Второе — избыточное морализаторство. Ребенка и так пытаются поучать все: школа, спортивные секции, бабушки, няни. Единственная система педагогики, где его, кажется, не поучают, — Монтессори. И когда еще и автор детской книги начинает рассказывать, как правильно жить, это бесит: такие тексты скучно читать даже мне, не то что детям.
И третье: развитие визуального контента реально меняет систему восприятия у ребенка. Дети сегодня быстрее: им нужно, чтобы часто менялся план, картинка, чтобы персонаж раскрывался сразу и было интересно за ним следить.
— В чем заключается истинная потребность современного ребенка при обращении к искусству и зависит ли она от возраста?
— Запрос современного ребенка на самом деле не изменился. Не всегда дети могут это сформулировать, но фактически они тянутся либо к повторяющимся сюжетам с одним и тем же персонажем — это чаще дети от нуля до пяти лет, которым важно слушать одну и ту же сказку снова и снова, потому что повторение создает зону психологической стабильности. А лет с пяти и в общем до девяноста девяти ищут динамику.
Раньше сказки были способом накопления опыта: «сюда не ходи», «то не делай», «из копытца не пей», «за конфетой к чужому дяде не уходи». Сегодня таких прямых угроз в жизни городского ребенка меньше, среда в целом безопаснее. Но возникают другие вопросы: как пережить развод родителей, что делать, если тебя увозят в другую страну, если в школе буллят, если ты не соответствуешь стандартам. Это те же вопросы, что были у гадкого утенка или Карлика Носа, просто их нужно актуализировать и посадить на реальность, в которой дети существуют сегодня: школа, цифровой мир, необходимость в шестнадцать лет решить, какой ЕГЭ сдавать и куда поступать.
— А есть ли сегодня какой-то принципиально новый опыт, который переживают дети, — то, чего не было у предыдущих поколений?
— Мне кажется, это технологическое многообразие с одной стороны и давление с другой. Дети видят родителей, живущих с телефоном в руках с утра до вечера, а им самим эти телефоны не дают. Кажется, что через этот маленький экран можно попасть в другой, классный мир, — а когда начинаешь туда погружаться, там ничего нет.
Я родилась в начале девяностых, у меня долго не было ни телефона, ни компьютера, я читала книжки, писала от руки и мечтала, что когда-нибудь у нас появится принтер. У сегодняшних детей все это есть с рождения, и это нужно им объяснять.
Еще нужно объяснить, почему папа и мама разводятся, заводят новые семьи и других детей: разводов в мире все больше, для ребенка это — эмоциональная нагрузка и слом системы.
И еще — растущее количество СДВГ, отсутствие фокуса внимания, которое подпитывается технологиями, клиповым монтажом и обилием визуального контента с мелкой нарезкой.
— А есть ли данные или наблюдения о том, что в этом мире СДВГ и аудиовизуального контента побеждает — чтение или прослушивание?
— Я стараюсь обсуждать это с друзьями, у которых уже есть дети, но моя выборка не репрезентативна: мой круг общения — не вся Россия и тем более не весь мир. Могу сказать одно: нагрузка все больше ложится на самих родителей. Чтобы ребенку было интересно читать, в это должен вкладываться родитель.
— У тебя есть и подростковая литература — а это самый сложный, переломный возраст, когда авторитет родителя рассыпается и чтение часто становится из-под палки, школьной травмой. Как достучаться до этой аудитории?
— В этом возрасте дети действительно часто перестают читать и возвращаются к книгам уже осознанно, по собственному желанию — где-то в тринадцать-четырнадцать, если вообще возвращаются. Иногда — и в тридцать. Я знаю хорошие кейсы.
У меня самой пока нет собственного опыта родительства, поэтому я могу рассуждать только в теории, но мне кажется, что ребенку нужно дать свободу выбора. Если хочется читать любовные романы — пусть читает, лучше так, чем никак; понятно, что не какую-то порнографию, а что-то качественное. У девочки-подростка не стоит отбирать «Унесенных ветром» — если уж взялась, пусть читает.
— У предыдущих поколений были свои культовые вселенные — «Властелин колец», «Гарри Поттер», — через которые буквально объяснялась современность. Может ли сегодня появиться культурный продукт такого масштаба, объединяющий людей в разных обществах и контекстах?
— Я вообще была счастливым ребенком: мне в семь лет подарили первую часть поттерианы! Из современных примеров — «Зверский детектив» Анны Старобинец: Анна сама сценарист, и ее книги устроены так, что одна страница текста — это примерно одна минута экранного времени. Мне было любопытно изучить этот феномен, и детям он правда заходит: тиражи у Ани, кажется, самые большие среди современных российских детских авторов.
При этом объединяющий контент сегодня — также сериальный. «Уэнсдей» был дико популярен даже у совсем маленьких детей — не знаю, как они его смотрели, но родители показывали и пятилеткам. Есть популярная иностранная серия «Как приручить дракона», по которой вышел мультфильм, а потом фильм, — но книг там около тринадцати, а экранизаций всего две-три, и это отличает ее от «Гарри Поттера». Из советских авторов можно вспомнить Волкова с «Волшебником Изумрудного города» и «Незнайку на Луне» Носова — Советский Союз еще с тридцатых годов целенаправленно вкладывался в детскую литературу, маркетингово и идеологически: по сути, это был элемент пропаганды, который одновременно продвигал сами тексты. Сегодня такого процесса в России нет. А успех «Гарри Поттера» еще и в том, что книга написана на английском. Русскоязычным текстам выйти на такой уровень сложнее.
О том, как экранизируют детские истории
— Перейдем к экранизациям — это форма, которая дает автору популяризировать и себя, и текст. Сегодня в России на разных стадиях производства около семидесяти проектов по экранизации сказок на горизонте до тридцатого года — кино как будто заново переосмысляет уже существующие сюжеты. Расскажи про запрос киноиндустрии, с которым ты уже успела соприкоснуться.
— Если посмотреть на Запад, особенно на англоязычный мир, — иностранные авторы работают с литературными агентствами, которые, по сути, называются агентствами талантов. Агент при первом контакте с текстом сразу спрашивает автора: «Это можно экранизировать?» И писатели, когда садятся писать, уже держат в голове классическую трехактную структуру, необходимость яркого протагониста, осевого конфликта — те требования, которые обычно предъявляют к сценарию.
Российские авторы этому пока только учатся — точнее, учатся те, кто хочет и следит за процессом, а многие даже не задумываются об этом, потому что прецедентов экранизации, особенно в детской литературе, немного. Есть «Сердце пармы» и «Географ глобус пропил» Алексея Иванова, есть «Петровы в гриппе» Алексея Сальникова — но это взрослая литература. Детских авторов не из классики экранизируют редко.
У меня, например, была «Баба-Яга на Новый год» — фильм по книге называется «Яга на нашу голову». Он получился очень милый, обаятельный, висел в топах «Кинопоиска» на новогодние каникулы, но от моей книги там осталось очень мало — меня об этом сразу предупреждали. Хотя книгу я писала уже в тот период, когда начала поглядывать в сторону теории кино, а не только классической литературы.
Мне кажется, те классические тексты, которые экранизируют, — это территория безопасности. Эти истории хорошо знакомы родителям, а решение о просмотре семейного кино в итоге принимают именно они. Хотя вот, например, фильм «Сто лет тому вперед» — классный, мне понравился, — кажется, был плохо прокоммуницирован: непонятно было, кому стоило идти его смотреть, и в прокате он не собрал ту кассу, которую мог бы.
Многое все равно упирается в маркетинг. Наверное, дело в том, что российский издательский рынок, особенно детской литературы, не очень мощный. Человеку проще заплатить тысячу рублей за бутылку вина, чем за книжку, — хотя книгу потом поставишь на полку, а бутылку выкинешь, да еще и голова наутро будет болеть.
При этом я и как автор, и как начинающий сценарист вижу, что запрос на экранизацию есть, моими текстами интересуются. И когда я сейчас пишу книгу, я все равно подкручиваю оптику и структуру так, чтобы это можно было потом перенести на экран. Хотя редакторы иногда меня в этом стремлении откручивают назад: в одной из книжек мне убрали злодея — просто сказали, что такая серьезность тексту для детей не нужна. Если точнее, просили смягчить бабушку: мне сказали не делать ее злой.
— При этом в детской литературе тоже есть свои тематические тенденции, когда одну и ту же тему осваивают разные авторы одновременно?
По темам — да, бывают волны. Где-то за границей выстреливает «Пакс», история про дружбу мальчика и лисенка, — и снова растет интерес к литературе про домашних животных. Книга «Когда мой дедушка был вишней» итальянки Анджелы Нанетти — про то, как умирал дедушка главного героя, — поднимает вопрос, как вообще говорить с ребенком о смерти. Я в книге «Коля ничего не боится» попыталась рассказать, что страхи полезны и с точки зрения биологии, потому что преодоление страха — это этап развития, и с точки зрения психологии, потому что за страхом часто стоит что-то интересное.
Есть и волны, связанные с информационной повесткой. Вышло несколько текстов о детях в эмиграции — о том, как русскоязычные дети ищут новых друзей в новых школах в других странах, например книга «Аня здесь и там». У Лены Репетур, которая вообще иллюстратор, тоже вышла книга «Чик-Чак. История супергероя» — про то, как ее сын адаптировался к новой жизни в Израиле. У Даши Доцук вышла книга «Голос» — про девочку-подростка, которая попала в теракт в метро и живет с ПТСР. Информационная повестка действительно формирует запрос — на то, чтобы объяснить ребенку, как через это пройти.
О переходе ко взрослой литературе
— Мы много говорили про детскую литературу, но сейчас ты выходишь из этого контура — в подростковую, а потом и во взрослую. Расскажи про это взросление.
— Я долгие годы думала, что мне попросту нечего сказать взрослому человеку. Не то чтобы я инфантильная — в период работы в пиаре у меня была команда в подчинении и большая ответственность. Но со взрослой литературой мне всегда казалось, что уже столько всего написано — есть Достоевский, есть роскошные современные авторы вроде того же Сальникова, которого я обожаю, — и что я тут вообще могу сказать?
А в конце прошлого года у меня случился большой личный кризис, и я попыталась найти в литературе ответы на свои новые вопросы — вопросы «после тридцати». И не нашла: ситуации, в которые я попадала из-за своего возраста, гендера, социального положения, как будто не совсем освещены в современной литературе. Вернее, конечно, сейчас много текстов с фем-повесткой, много авторок, которые отстаивают право на эмансипацию, — но я то и дело натыкалась на литературу, которая только вгоняла меня в еще большую депрессию. Современная — часто темная.
— О каких темах речь?
— О травмах, которые тянутся во взрослую жизнь из семьи, из детства, — это я сейчас не про себя, а про современную литературу в целом. Рабочее название сборника — «Фрагменты»: некоторые истории короткие, как посты в телеграме, некоторые чуть длиннее, и все они отвечают на простые вопросы, за которыми на самом деле стоит что-то гораздо более масштабное и философское. Например, есть ли любовь после пенсии или как найти в себе женственность, не уйдя в слабость или вульгарность? В какой-то момент я поняла, что перебрала огромное количество современных текстов, российских и иностранных, и почти ничего не нашла в художественной литературе для себя — уперлась в нон-фикшен и научпоп. И села писать сама. Уже почти дописала — но точно анонсировать пока не могу, грею надежды и жду решение главного редактора важного для меня издательства.
Но, глядя на своих знакомых взрослых авторов, которых я, чего уж таить, в какой-то момент попробую потеснить (смеется), понимаю, что не смогу до конца отнести себя ко взрослым авторам, — но и накопленный к тридцати трем годам опыт уже не всегда помещается в детские книги. В «Коле» мне пришлось с редактором упрощать текст, потому что я начала шпиговать книжку слишком сложными для ребенка историями. И хотя ребенок, растущий в интеллектуальной семье, вполне может задаваться очень философскими вопросами и находить на них ответы, то, о чем мне сейчас хочется говорить, просто не помещается в детскую литературу, и это нормально.
— У ребенка ведь должно быть детство — со своими вопросами и страхами, но по возрасту. Взрослый ребенок — это не всегда хорошо.
— Полностью с тобой согласна. Но знаю и обратные истории: авторы, которые писали взрослые тексты, заводят детей — и начинают писать для них, потому что рядом появляется своя муза, которая выдает смешные лексические ошибки, просит свои истории, придумывает свои сказки. И это тоже очень красиво работает — можно двигаться в обе стороны.
— А какие паттерны ты видишь у нашего поколения?
— Перфекционизм и попытку соответствовать стандартам. Я слушала тебя и сразу вспомнила каталог Otto из детства: там были красивые модели в классной одежде, с диснеевским мерчем и игрушками. На нас, миллениалов, в какой-то момент обрушилась покупательская способность, и показалось, что все это нам действительно нужно. Мы до сих пор пытаемся это догнать — отсюда айфоны, путешествия и отсутствие work-life balance, к которому уже стремятся зумеры, потому что на все, что мы хотим, нужны деньги, а деньги нужно заработать.
В этом смысле я, наверное, яркий представитель миллениалов: если работать — то на износ, если тратить — то всё, если влюбляться — то мгновенно и сильно, а потом так же быстро расставаться, потому что человек вдруг оказывается неидеальным.
Миллениалы — довольно неуравновешенное поколение, при этом очень рефлексирующее, но эта рефлексия часто загоняет еще глубже: в комплексы, неуверенность в себе, неудовлетворенность. Поэтому миллениалы ходят к психотерапевтам. Среди моих ровесников в мегаполисе мало кто вообще никогда не был у психотерапевта — и это тоже показатель того, насколько некомфортно живется людям моего поколения.
Мне кажется, у многих моих ровесников общая цель — построение семьи, и общее ощущение, что мы к этому не готовы: не купили квартиру, не купили машину, не довели анализы до идеала, где-то что-то проседает, партнер, возможно, неподходящий и время неподходящее.
— Это какой-то синдром отложенной жизни.
— Именно! Все ждут, что станет лучше — либо вокруг, либо внутри. И это иллюзия, но за ней стоит тот же страх, который работает как заглушка. У поколения очень много запросов, и наш эскапизм выливается, помимо прочего, в популярность кидалта — тех же кубиков LEGO, компьютерных игр, мультфильмов, поездок в Диснейленд. И едет туда сейчас огромное количество миллениалов — со своим внутренним ребенком, не тем, которого родили, а тем, которого носят в себе.
Об экономике писателя
— Ты говоришь про деньги, необходимые для реализации амбиций, — это действительно характерно для поколения. В этой связи хочется понять экономику профессии: на чем сегодня в России зарабатывает писатель?
— Первый доход, и он вообще небольшой, — это гонорар за книгу от издательства, который получаешь, как только сдаешь текст редактору. Следующий транш можно получить, если сам озвучиваешь свою книгу, либо это роялти — с продаж цифровой и аудиоверсии, с допечатки тиража. Но это всегда небольшие деньги.
Если книгу заметили, писатель может отправиться в литературное турне вместе с издательством — и это тоже небольшой, но доход. Дальше можно заниматься преподаванием: вести курсы сторителлинга или мастер-классы для людей, которым важно научиться хорошо говорить и писать. Я читаю лекции и курсы в онлайн-школах писательского мастерства вроде Band, веду частную практику, даю персональные консультации, иногда веду занятия в московских школах и корпорациях. Мне очень понравился опыт работы с гимназией Примакова — там потрясающие дети, — и с «Хорошколой» тоже, но это не регулярная история, скорее эпизодическая.
А по-настоящему серьезную финансовую поддержку мне оказал кинематограф: у меня покупали права на синопсис с полным отчуждением, покупали права на экранизацию, я сама написала сценарий полного метра. Сейчас снова идут переговоры о правах на экранизацию. По нескольким моим книгам шли или идут театральные постановки — это тоже приносит доход. Еще я вела подкаст на «Строках», довольно активно делала коллаборации с брендами, например, сказки про мурену Настю, маскота «Авиапарка», в прошлом году.
— А права на экранизацию — это какие суммы?
— Кино в этом смысле — самый «жирный» жанр по деньгам: пятьсот тысяч рублей считается очень мало, а несколько миллионов — уже соизмеримо и достойно. С театрами фиксированные выплаты случаются раз в год, и суммы там куда скромнее, пятьдесят-сто тысяч, не миллионы.
Тут важно сказать, что я, скорее всего, «ошибка выжившего»: мало кто из писателей в России — да и не только в России — живет исключительно на доходы от творчества. С лета 2023-го, когда у меня как раз купили права на экранизацию два продакшена, пиаром я больше не занимаюсь. Но и сейчас не могу сказать, что меня содержит только литература, — это литература, плюс кинематограф, плюс преподавание.
— Как сценарист ты пишешь для экранизаций собственных текстов?
— Нет, полный метр, который написала, никак не связан с моими книгами. Меня пригласили в проект семейного кино, связанного со сказками, — «Кот в сапогах. Новые приключения» начнут снимать уже этим летом. Это мой полнометражный дебют: так как был сказочный опыт как у автора и знание теории сценаристики, мне предложили попробовать поработать классные продюсеры Михаил Погосов и Андрей Гуркин.
— А есть какая-то большая творческая мечта: где ты хочешь видеть себя в обозримом будущем?
— Я когда-то мечтала — и, если честно, снова мечтаю, раз уж Миядзаки объявил, что не снял свой последний мультфильм, — чтобы он однажды экранизировал мою самую первую книгу, «Папа ищет работу». А еще стала смотреть в сторону сериалов, которые долгое время казались мне скорее жвачкой и попыткой подсадить человека на контент, а теперь я воспринимаю их как искусство, — и мне это очень нравится. Сценаристика применительно к сериалам стала мне интересна по-настоящему.
Меня всегда держало на плаву ощущение, что не нужно ни с кем себя сравнивать и пытаться написать «как Джоан Роулинг» или «как Джордж Мартин» — потому что это уже кто-то сделал. Мне хотелось бы, чтобы вдохновение просто меня не покидало. Есть несколько начатых, но недописанных текстов — например, история про поезда снов. У меня с самого рождения — бессонница, и это история как раз про нее. Хотелось бы ее дописать.