Любил бар-хоппинг и мечтал умереть на сцене: Александр Блок, которого вы не знали

Поэт и мемуарист Георгий Иванов, бывая у Блока на Офицерской, запомнил лежавший на письменном столе совсем не поэтический предмет — конторскую книгу. «Блок получает множество писем, часто от незнакомых, часто вздорные или сумасшедшие. Все равно — от кого бы ни было письмо — Блок на него непременно ответит. Все письма перенумерованы и ждут своей очереди. Но этого мало. Каждое письмо отмечается Блоком в особой книжечке. Толстая, с золотым обрезом, переплетенная в оливковую кожу, она лежит на видном месте на его аккуратнейшем — ни пылинки — письменном столе». Красивым уверенным почерком он скрупулезно сортировал письма: номер, отправитель, дата получения, краткое содержание ответа.

Все, что вы доверяли Блоку, бережно сохранялось. Поэт и переводчик Вильгельм Зоргенфрей весной 1921 года зашел к Блоку поговорить о своих стихах. Тот открыл ящик шкафа и достал оттуда тщательно перевязанный пакет, помеченный фамилией собеседника. «…В пакете оказались, подобранные в хронологическом порядке, все мои письма и стихи, когда-либо посылавшиеся А.А., от начала нашего знакомства. Не без чувства удовлетворения пояснил он, что такого порядка держится в отношении всех своих корреспондентов и что порядок этот сберегает много времени и труда».

На вопрос, не немецкая ли кровь ответственна за эту методичность, Блок отвечал: «Не думаю. Скорее — самозащита от хаоса». Но страсть к каталогизации доходила до абсурда. В записной книжке Блок разносил знакомых по разрядам. «Мои действительные друзья: Женя (Иванов), А.В.Гиппиус, Пяст (Пестовский), Зоргенфрей». Ниже идут «приятели мои добрые» и прочие категории.

Патологическая аккуратность распространялась на все. Тот же Зоргенфрей вспоминал: «В 1921 году, в дни, когда денежные знаки мелкого достоинства обесценились окончательно и в буквальном смысле слова валялись под ногами, вынул он однажды, расплачиваясь, бумажник и, получив пятнадцать руб. сдачи, неторопливо уложил эту бумажку в назначенное ей отделение, рядом с еще более мелкими знаками. Труд, затраченный на эту операцию, во много крат превышал ценность денег; это знал, конечно, А.А., но, верный себе, не расценивал своего труда».

Системный подход Блок применял и в отношениях с алкоголем. В его кабинете на Офицерской напротив друг друга стояли два одинаковых книжных шкафа. Один, открытый, был набит книгами. Второй — плотно затянут зеленым шелком. Он был заставлен бургундским вином «Нюи» (сверху полные бутылки, внизу опорожненные), а также хранил штопор, несколько стаканов и полотенце. Георгий Иванов рассказывал, что походы к шкафу для поэта были частью рабочего процесса: «Работая, Блок время от времени подходит к этому шкапу, наливает вина, залпом выпивает стакан и опять садится за письменный стол. Через час снова подходит к шкапу. „Без этого“ — не может работать».

Сам Блок еще студентом рассказывал об этом процессе другу Владимиру Пясту: «В тот день, как и во многие другие, я, кажется, уходил „пить красное вино“ (пишу в кавычках, потому что этот процесс стал для меня уже строгой формулой, из которой следуют многие теоретические выводы)».

Конечно, пил Блок не только дома: как порядочный петербургский поэт, он злоупотреблял бар-хоппингом. «По ночам я ежедневно обхожу все рестораны на Невском, от Николаевского вокзала до Морской, и в каждом выпиваю у буфета. А утром просыпаюсь где-нибудь в номерах», — записал за ним писатель Борис Садовской.

Иванов уточнял: «Холеный, барственный, чистоплотный Блок любит только самые грязные, проплеванные и прокуренные „злачные места“: „Слон“ на Разъезжей, „Яр“ на Большом проспекте. После „Слона“ или „Яра“ — к цыганам… Чад, несвежие скатерти, бутылки, закуски. „Машина“ хрипло выводит — „Пожалей ты меня, дорогая“ или „На сопках Маньчжурии“. Кругом пьяницы».

Даже когда в годы Первой мировой в стране ограничили продажу крепкого алкоголя, привычка к пьянству осталась. Поэт Павел Сухотин вспоминал, как они сидели «в ночном притоне за кособоким столиком, на скатерти которого, по выражению Щедрина, „не то ели яичницу, не то сидело малое дитяти“. И перед нами чайник с „запрещенной водкой“». Пьяный Блок, наслушавшись уличных газетчиков, преувеличенно вравших о потерях противника и подвигах казацких атаманов, мрачно твердил: «Придется мне ехать на войну» — и делал еще один глоток из грязной чашки.

Сам поэт лишь отчасти признавал пагубность собственной привычки. «Вчера и третьего дня — дни рассеяния собственных сил (единственный настоящий вред пьянства)» — записал он в дневнике в 1911 году. Надо отметить, что систематический подход, кажется, действительно не страдал. Биограф поэта Владимир Новико отмечает, что при самых обильных возлияниях не забывал, заплатив в ресторане, сохранить у себя счет — для порядка.

В записных книжках Блока за 1909 год есть запись, озаглавленная «Январские встречи»: «Зовут ее Мартой. У нее две большие каштановые косы, зелено-черные глаза, лицо в оспе, остальное — уродливо, кроме божественного и страстного тела. Она — глупая немка. Глупо смеется и говорит. Но когда я говорю о Гете и „Faust“’е, — думает и влюбляется. „Если бы ты даже был мазурик, если бы тебя арестовали, я бы тебя всюду искала“. Я говорю с ней шутливо по-немецки, интригую ее. Кто я — она не знает. Когда я говорил ей о страсти и смерти, она сначала громко хохотала, а потом глубоко задумалась. Женским умом и чувством, в сущности, она уже поверила всему, поверит и остальному, если бы я захотел». И затем Блок, как заправский пикапер, резюмирует: «Моя система — превращения плоских профессионалок на три часа в женщин страстных и нежных — опять торжествует». По воспоминаниям Нины Берберовой, за несколько месяцев до смерти Блок признавался, что в его жизни было сотни три таких «встреч».

К тому времени он уже больше пяти лет был женат — но сам, кажется, не видел в этом проблемы. Мария Бекетова, тетя поэта, в 1907 году записала слова Блока, в тот момент увлекшегося актрисой Натальей Волоховой: «Влюбленность не есть любовь, я очень люблю Любу». Жена о похождениях мужа знала и сносила их стоически. «Люба ведет себя выше всяких похвал: бодра, не упрекает и не жалуется, была одна на вечере у Али, он ушел, кажется, в театр Комиссаржевской, — пишет Бекетова. — Все это вполне откровенно и весело делается, но Любе говорится, например, на ее предложение поехать за границу: „С тобой неинтересно“».

В 1917 году Блок поступил на необычную для поэта службу. Временное правительство создало Чрезвычайную следственную комиссию для расследования противозаконных действий бывших министров. Редактором ее стенографических отчетов служил Блок. Он сидел на допросах, правил стенограммы, ходил по камерам Петропавловской крепости — и с энтомологическими подробностями описывал встреченных заключенных. Вот как он описывает в дневнике лидера кадетов Павла Милюкова, недавнего министра иностранных дел: «розовый, гладко выбритый и сделанный подбородок, критически кривящиеся усы, припухшие глаза, розовые пальцы с коротко остриженными ногтями, мятый пиджачок, чистое белье».

В другой день Блок обошел камеры крепости и оставил в дневнике портретную галерею павшей империи — уже без подробностей, по паре слов на человека: «Вырубова похорошела. Воейкова стригли. Щегловитов — каменный. Ренненкампф — карикатурный кавалерист. Добровольский может умереть. Макаров аккуратный и сдержанный. Климовичу очень тяжело».

Кто все эти люди? Анна Вырубова — фрейлина, близкая к царской семье (в письме матери Блок называл ее «блаженной потаскушкой и дурой»). Владимир Воейков — бывший дворцовый комендант Николая II («ничтожное довольно существо, не похож на бывшего командира гусарского полка, но показания его крайне интересны»). Иван Щегловитов — бывший министр юстиции; Павел Ренненкампф — генерал, кавалер двух Георгиевских орденов; Николай Добровольский — последний министр юстиции; Александр Макаров — министр внутренних дел, Евгений Климович — начальник департамента полиции («очень умный, пронзительный жандармский молодой генерал, очень смелый, глубочайший скептик»).

В письмах и дневниках Блок то жалостен, то брезглив. Иногда он описывал набитую бывшими тюрьму так: «гигантская лаборатория самодержавия, ушаты помоев, нечистот, всякой грязи, колоссальная помойка». А в другой раз признавал: «Сердце обливается слезами жалости ко всему, ко всему, и помни, что никого нельзя судить. Вспомни еще, — больше, больше, плачь больше, душа очистится».

Летом 1897 года шестнадцатилетний Блок заполнял анкету, из которой можно узнать, что он любил мороженое с пивом и желал бы обладать силой воли. А на вопрос «Каким образом я желал бы умереть?» отвечал: «На сцене от разрыва сердца».

Театральный во всем, к сценическим образам он относился так же скрупулезно, как и ко всему остальному. В юношеской тетради Блок расписывает грим для своей роли: «Длинные седые волосы, седые усы, закрученные остро наверх, всклокоченные седые брови. Увеличить глаза. Эспаньолка (седая), бритые седые щеки. Лицо худое, бледное, энергичное. Глаза блестящие. Губы сухие, запекшиеся. Несколько черных зубов. На лбу, на щеках, под глазами — морщины (см. грим Дальского)». Последняя ремарка — про актера Мамонта Дальского, которого поэт очень любил и, по свидетельству кузена Адама Кублицкого-Пиоттуха, первоклассно пародировал.

И смерть он тоже планировал с размахом. Дневниковая запись от 9 марта 1902 года озаглавлена «В экстазе — конец» — и содержание ее столь же пафосно. «Реши обдуманно заранее, что тебе нужно умереть. <…> Назначь день. В промежутке до самоубийства то мирись, то ссорься, старайся развлекаться, и среди развлечений вдруг пусть тебя хватает за сердце неотступная и данная перед крестом, а ЕЩЕ ЛУЧШЕ — перед любимой женщиной, клятва в том, что в определенный день ты убьешься. Выкидывай штуки, говори СТРАННЫЕ вещи, главное — любимой женщине, чтобы она что-то подозревала и чем-то интересовалась. В день назначенный, когда ты знаешь, что можешь без препятствий ее встретить и говорить, — из-за экстаза начнет у тебя кровь биться в жилах. Тогда — делай, что тебе нужно, или делай, или говори. Мы не помешаем тебе и будем наблюдать за тобой. Если ошибешься, нам будет очень смешно, ты же будешь очень жалок. Потому — лучше сразу, а на предисловия не очень надейся». Пугающая поначалу запись в финале заканчивается неожиданным «мы»: кажется, Блок разом представляет себя и в роли самоубийцы, и в зрительном зале.

Полгода спустя Блок и правда купил большой военный револьвер (привычно записав стоимость — двадцать шесть рублей). А в ноябре отправился на вечер в Дворянском собрании, где объяснился в чувствах к Любовью Менделеевой. Та ответила взаимностью и получила в ответ очень странный подарок: «В каких словах я приняла его любовь, что сказала — не помню, но только Блок вынул из кармана сложенный листок, отдал мне, говоря, что если б не мой ответ, утром его уже не было бы в живых». Справедливости ради, в подготовленной предсмертной записке Блок просил в своей смерти «никого не винить».

Любовь к театру поэт пронес через всю жизнь. Летом 1920 года вместе с Евгением Замятиным он работал над постановкой «Лира» в Большом драматическом театре. «Последние — обстановочные и костюмированные — репетиции кончались часа в 2, в 3 ночи, — вспоминал Замятин. — Блок всегда сидел до конца, и чем позже, тем, кажется, больше оживал он, больше говорил: ночная птица. — «Не утомляет вас это?» — спросил я. Ответ: «Нет, театр, кулисы, вот такой темный зал — я люблю, я ведь очень театральный человек»». До его смерти оставался год.