Списал одного из своих главных персонажей с дяди-гинеколога
В 1925 году Булгаков жил в Обуховом — ныне Чистом — переулке. Эту квартиру он называл «голубятней» и именно там писал «Собачье сердце», а совсем рядом, на углу с Пречистенкой, жил реальный профессор Преображенский — гинеколог Николай Покровский, дядя Михаила. Строго говоря, среди прототипов исследователи называют многих известных врачей, от Владимира Бехтерева до Ивана Павлова, но сестра и жены писателя узнавали в персонаже вспыльчивого, но обаятельного Николая Михайловича.
«Безусловно, что-то выдающееся есть во всех Покровских, — писала про своих дядюшек в дневнике Надежда Земская, сестра Булгакова. — Какая-то редкая общительность, сердечность, простота, доброта, идейность и несомненная талантливость. <…> Жизнерадостность и свет».
Николай Покровский окончил медфак Московского университета, был военным врачом в Варшавском госпитале, а вернувшись в Москву, почти сорок лет проработал в Гинекологическом институте на Девичьем поле. Именно к нему в 1917 году отправилась Татьяна, первая жена писателя, узнав о беременности. Она рассказывала о разговоре с мужем: «„Если хочешь — рожай, тогда останешься в земстве“. — „Ни за что!“ — и я поехала в Москву, к дядьке… Конечно, мне было ясно, что с ребенком никуда не денешься в такое время. Но он не заставлял меня, нет. Я сама не хотела…»
Квартиру Преображенского в «Собачьем сердце» пытаются уплотнить: он живет и работает в семи комнатах, включая столовую, а «столовых ни у кого нет в Москве — даже у Айседоры Дункан!» Профессору удается отстоять жилплощадь, а вот его прототипу повезло меньше.
В апреле — снова: «Д[ядя] Коля живет прекрасно. Уплотнен».
Знал ли Покровский о том, что племянник списал с него одного из своих самых ярких персонажей? Первая жена говорила, что знал и «он тогда на Михаила очень обиделся за это». А вот вторая утверждала: «так и не узнал до самой смерти Николай Михайлович Покровский, что послужил прообразом гениального хирурга Филиппа Филипповича Преображенского, превратившего собаку в человека, сделав ей операцию на головном мозге».
Легко относился к деньгам
«Вообще к деньгам он так относился: если есть деньги — надо их сразу использовать. Если последний рубль и стоит тут лихач — сядем и поедем! Или один скажет: „Так хочется прокатиться на авто!“ — тут же другой говорит: „Так в чем дело — давай поедем!“ — вспоминала первая жена Булгакова в беседе с Мариэттой Чудаковой.
Эта щедрость на грани с расточительностью нередко приводила Булгаковых в ломбард, куда они закладывали драгоценности. В тяжелых ситуациях приходилось их и продавать. Татьяна рассказывала, как в 1921 году они оказались без денег в Тифлисе: «Ничего не выходило… Мы продали обручальные кольца — сначала он свое, потом я. Кольца были необычные, очень хорошие, он заказывал их в свое время в Киеве у Маршака — это была лучшая ювелирная лавка. Они были не дутые, а прямые, и на внутренней стороне моего кольца было выгравировано: „Михаил Булгаков“ — и дата — видимо, свадьбы, а на его: „Татьяна Булгакова“». Вернувшись в Москву, писатель купил супруге новое золотое кольцо с хризопразом.
Привычка жить на все деньги от гонорара до гонорара приводила к постоянной нервозности. В 1930 году он жаловался брату на нехватку денег, которые он получал в Театре рабочей молодежи:
Но особенно била по бюджету не расточительность, а давление властей. «Я вечно под угрозой запрещения. Немыслимый пункт! Кроме того, МХТ дает только аванс в счет будущих авторских, а не деньги за право постановки, а мне, обремененному за время моего запрещения авансами, уж и немыслимо их брать», — писал Булгаков в 1931 году Станиславскому.
При этом гордость нередко не давала ему требовать причитающееся. В 1934 году у него случился конфликт с Ленинградским отделением Всероскомдрама: они должны были охранять права автора, помогая ему получать авторские гонорары за постановки «Дней Турбиных» и других пьес. «Миша категорически отказывается идти в Верховный суд, чтобы хлопотать о получении с ленинградских сукиных детей денег, которые они зажулили, — писала в дневнике Елена Булгакова. — Эти мерзавцы говорили: „У Булгакова и так бешеные деньги“».
Потому, поздравляя Людмилу Замятину, жену Евгения Замятина, с Новым, 1934-м, годом, Булгаков писал: «Так как мне точно известно, что нужно для счастья человека, то этого и желаю Вам: 1) здоровье, 2) собственная вилла, 3) автомобиль, 4) деньги. Все прочее приложится».
Писал письма от имени котов
Многочисленные кошки, жившие у Булгаковых, были практически членами семьи. Одной из самых известных стала Мука — друзья семьи даже посвятили ей целую книжку «Мука Маки» (Мака — это домашнее прозвище Михаила Булгакова, которое он выдумал себе сам). На обложке писатель схватился за голову: вокруг него разлетелись листы рукописи «Багрового острова», два пушистых демона бегают, мешая ему творить, а рядом, видимо, Любовь Белозерская-Булгакова умоляет их остановиться.
«Почему у дяди Маки
Нету сторожа-собаки?
Потому что дяде внука
Родила недавно Мука».
«Внук» — это котенок Аншлаг, названный так в честь успехов «Дней Турбиных» и «Зойкиной квартиры» на сцене. Пара кошек известна тем, что «писали» «маме Любе» пространные, хотя и не очень грамотные письма:
«Дорогая мама!
Наш милый папа произвъл пъръстоновку в нашей уютной кварти. Мы очень довольны (и я Аншлаг помогал, чуть меня папа не раздавил, кагда я ехал на ковре кверху ногами). Папа очень сильный один все таскал и добрый не ругал, хоть он и грыз крахмальную руба. а тепъръ сплю, мама, милая, на тахте. И я тоже. Только на стуле. Мама мы хочем, чтоб так было как папа и тебе умаляим мы коты все, что папа умный все знаит и не менять. А папа говорил купит. Папа пошел а меня выпустил. Ну целуем тебе. Вы теперь с папой на тахте. Так что меня нет.
Увожаемые и любящие коты».
Когда же мама задерживалась где-нибудь, дома ее встречала обиженная записка:
В квартире на Большой Пироговской у Муки и Аншлага было особое место — решето, установленное на ненавистный хозяевам гардероб («Он настолько же некрасив, насколько полезен, но девать его некуда», — сетовала Любовь Белозерская). Кошка с котенком любила сидеть в этом решете — а человеки со свойственным Булгаковым мрачноватым юмором называли это их жилище «Соловками».
Еще одного котенка, Флюшку, Любовь принесла с Арбата. Он прожил у Булгаковых недолго: озорного малыша «украли, когда он сидел в форточке и дышал свежим воздухом». Но с его повадками знакомы все читатели: хозяйка уверяет, что именно с Плюшки Михаил Булгаков списал Бегемота — пожалуй, самого известного кота в истории литературы.
Что касается Аншлага, то его Булгаковы подарили хорошим знакомым. Любовь Булгакова вспоминала: «У них он подрос, похорошел и неожиданно родил котят, за что был разжалован из Аншлага в Зюньку».
Иронически относился к кино
Любовь Белозерская вспоминала, что Булгаков относился к молодому искусству кино без пиетета. «Иногда озорства ради он притворялся, что на сеансах ничего не понимает. Помню, мы были как-то в кино. Программы тогда были длинные, насыщенные: видовая, художественная, хроника. И в небольшой перерыв он с ангельским видом допытывал: кто кому дал по морде? Положительный отрицательному или отрицательный положительному?»
Тем не менее Михаил Афанасьевич часто ходил на киносеансы, которые устраивало посольство США: их стали приглашать, после того как посол Уильям Буллит посетил спектакль «Дни Турбиных», остался в восторге и захотел лично познакомиться с автором. Известно, что Булгаковы смотрели там «Жизнь бенгальского улана», «Романы Челлини», «Облик грядущего» и «Мелодию Бродвея 1936 года».
Татьяна Кисельгоф, первая жена Булгакова, тоже вспоминала, как они ходили в кино, а потом часто заходили в кафе на углу Фундуклеевской (ныне улица Богдана Хмельницкого в Киеве). Свиданиям молодой пары не мешали и исторические события:
Сам Булгаков немного писал для кино, но без радости. Актер Григорий Конский рассказывал, как Булгакову попытались заказать сценарий: «Позвонили мне тут как-то из „Совкино“, — вдруг начинает Михаил Афанасьевич. — „Михаил Афанасьевич, почему бы вам не написать для нас сценарий? Этакую, знаете ли, смешную комедию…“ — „Что вы? — отвечаю я. — И некогда мне сейчас… пьесу я дописываю… Да и вообще как-то не думал о работе в кино“. — „А мы поможем, — послышался из трубки ласковый голос, — вы только напишите нам что-нибудь… ну, несколько страничек. Не сценарий, а либретто, что ли. Да даже не либретто, а заявочку просто — про что идет речь, какие персонажи, место действия… А уж мы разовьем. Додумаем, так сказать“. — „Да я не знаю…“ — отвечаю я. „А вы подумайте, — продолжает любезный голос, — мы вам позвоним через денек-два“».
Писатель действительно придумал «заявочку»: «Значит, дело обстоит так. Сгорел в одном провинциальном городе зоопарк. А зверей, которые остались целы, решили расселить по квартирам тех людей, у которых есть свободная площадь. Вот и вселили одному ответственному работнику удава. А там, оказывается, в доме такая атмосфера, что удав не выдержал, на третий день уполз. Вот и все». Больше писателю из «Совкино» не звонили.
Обожал розыгрыши
Едва ли не все знакомые вспоминают, что Михаил Булгаков обожал подшучивать над друзьями и посторонними людьми. Однажды на даче у Константина Паустовского он несколько часов притворялся немцем-идиотом, застрявшим в России после Первой мировой: «Тогда я впервые понял всю силу булгаковского перевоплощения. За столом сидел, тупо хихикая, белобрысый немчик с мутными пустыми глазами. Даже руки у него стали потными». Булгаков изо всех сил делал вид, что не понимает русского, и старательно морщил лоб, пытаясь вспомнить хоть одно слово. «Наконец его осенило. Слово было найдено.
Ни у кого из гостей, не знавших Булгакова, не было никаких сомнений в том, что перед ними сидит молодой немец и к тому же полный идиот». Наиздевавшись всласть над окружающими, писатель в один момент сбросил личину и стал декламировать «Евгения Онегина».
Похожую историю рассказывал поэт Петр Зайцев. Придя на новогодний маскарад, Булгаков обнаружил, что никто его там не знает, и стал изображать «богатого господина, приехавшего в Москву с целью лучше узнать русские обряды и обычаи». Писатель говорил на французском, а приятель изображал переводчика — «безобидный водевиль» продолжался, пока не стали бить часы.
Некоторые розыгрыши были менее безобидными. «Как-то в мое отсутствие вечером Маке стало скучно, — вспоминала Любовь Белозерская. — Тогда он позвонил другой нашей приятельнице, Зиновии Николаевне Дорофеевой, и угасающим голосом сказал, что ему плохо, что он умирает. Зика (это ее домашнее имя) и ее подруга заканчивали перманент. Не уложив волос, завязав мокрые головы полотенцами, они обе в тревоге бросились к нам на Пироговскую, где их ждал веселенький хозяин и ужин с вином».
Привыкший подшучивать над другими, Булгаков и сам всюду подозревал подвох. В марте 1930 года он отправил правительству СССР письмо с просьбой дать ему возможность работать в России — или выпустить уже в эмиграцию. Когда несколько недель спустя раздался звонок из ЦК, Булгаков сперва раздраженно решил, что это злой розыгрыш, — пока на том конце провода не зазвучал характерный голос Сталина.
Даже в последние дни жизни писатель не мог удержаться от шалости. Перед смертью он попросил жену позвать близкого друга Якова Леонтьева. «И когда Я.Л. зазвонил у двери, Миша сложил руки и закрыл глаза. Бедный грузный Я.Л. чуть не скончался на месте, — писала в дневнике Елена Сергеевна. — И я поняла — он, умирая, играл! Он продолжал свое актерство, свои розыгрыши — уже не видя… Он попросил Я.Л. нагнуться и что-то прошептал».
К слову, в последние месяцы группа актеров МХАТа просила у властей разрешить больному писателю выехать на лечение в Италию. Разрешения снова не дали, а на следующее утро после смерти в его квартире раздался телефонный звонок из секретариата Сталина. «Правда ли, что товарищ Булгаков умер?» — спросили на том конце и, услышав ответ, повесили трубку.
