Играл в рулетку, завел мангуста и бледнел от похвалы: каким на самом деле был Чехов

Самым известным лудоманом в истории русской литературы был Достоевский — но Чехов не сильно отставал. Впервые он столкнулся с рулеткой в 1891 году, во время своего первого заграничного путешествия — с издателем Алексеем Сувориным и его сыном, «Сувориным-фисом». Городок Монте-Карло вначале произвел на него удручающее впечатление, но не устоял и он.

«Черт знает, какая зажигательная игра, — сообщал Чехов родным. — Я сначала выиграл 80 франков, потом проиграл, потом опять выиграл и в конце концов остался в проигрыше франков на сорок. Осталось в запасе 20 франков, пойду еще попытаю счастья». Отвлекался он только на то, чтобы поглазеть на казино и его обитателей: «Интересно смотреть на дам, которые проигрывают тысячи. Утром одна девица проиграла 5000 франков. Интересны столы с кучами золота. Одним словом, черт знает что. Это милое Монте-Карло очень похоже на хорошенький… разбойничий вертеп». В следующем письме он нашел еще более чеховский образ: «Здешняя рулеточная роскошь производит на меня впечатление роскошного ватерклозета».

В той же поездке Чехов  придумал «систему игры, при которой непременно выиграешь» — и тут же проверил ее на практике: «Поехали вчера, взявши по 500 франков… Начал я играть в 5 часов, а к 10 часам у меня в кармане не было уже ни одного франка». О проигрыше, впрочем, не жалел: «Вы, конечно, скажете: „Какая подлость! Мы бедствуем, а он там в рулетку играет“. Совершенно справедливо, и я разрешаю Вам зарезать меня. Но я лично очень доволен собой. По крайней мере я могу теперь говорить своим внукам, что я в рулетку играл и знаком с тем чувством, какое возбуждается этой игрою». 

Еще сильнее Чехов увлекся рулеткой зимой 1898 года, когда он лечился в Ницце. Туда к нему приехал писатель Игнатий Потапенко, снова заразивший приятеля уверенностью, что существует неизвестная пока стратегия, которая позволит сорвать куш у рулетки. Чехов, до этого удрученный курортом, сразу вообразил, как здорово будет писать свободно, не думая о гонорарах, и поддался искушению.

«Мы накупили целую гору бюллетеней, даже маленькую рулетку, и по целым часам сидели с карандашами в руках над бумагой, которую исписывали цифрами, — вспоминал Потапенко. — Мы разрабатывали систему, мы искали секрет. Однажды мы его нашли и поехали в Монте-Карло с точно определенным планом. Игра была маленькая, осторожная, и тем не менее, окончив ее, мы недосчитались пары сотен франков. Опять бюллетени, снова карандаши и цифры. Подходили к делу с другой стороны, вновь ехали в Монте-Карло и пробовали. Одно время казалось, что мы нащупали верный путь. Выиграли раз, другой. Но на третий — неблагоприятное стечение обстоятельств, — и все полетело вверх дном».

Годы позже Потапенко и сам не мог поверить в то, что они с Чеховым всерьез искали тайную систему: «…для этого, конечно, нужна была известная доля безумия, которое владеет игроками, делает их слепыми и приводит к гибели. И вот он, как казалось, поставивший своей задачей трезвость, разумное отношение к жизни, человек несомненно сильной воли, в течение десяти дней верил в это, то есть допускал для себя капельку безумия».

Азарт в целом был свойственен писателю — только направлял он его обычно не на казино. «Несмотря на наружную сдержанность, в характере Чехова было много азарта, страсти, увлечения тем делом, за которое он брался, — рассказывал его знакомый и мемуарист Александр Лазарев. — С увлечением он ухаживал за своими цветами в Мелихове, с увлечением играл в крокет в Бабкине — помню, иногда партия затягивалась, на землю опускались густые сумерки, но Чехов не хотел бросать игры, и мы с Киселевым кончали партию, подставляя зажженные спички к невидимым шарам».

Режиссер Владимир Немирович-Данченко тоже отмечал страсть Чехова к играм: «Лото Чехов любил, а в последние годы заменил его пасьянсом. В среде близких есть даже пасьянс, так называемый чеховский».

Что до увлечения рулеткой, то оно длилось недолго. Чехов пробовал то одну стратегию, то другую, даже, кажется, умудрился выйти в плюс. Но потом не стал дожидаться, когда закончится полоса удачи, — и вышел из одержимости. «Взяли силу его обычные качества — благоразумие, осторожность, уравновешенность, а главное — ему стало стыдно увлекаться и отдавать силы таким пустякам», — вспоминал Потапенко.

Был ли Чехов атеистом? Сам он считал, что да. «Когда в детстве мне давали религиозное воспитание и я читал на клиросе и пел в хоре, все умилялись, глядя на меня, я же чувствовал себя маленьким каторжником, а теперь у меня нет религии», — признавался он в 1892 году журналисту Александру Суворину. А годы спустя повторял в письме публицисту Михаилу Меньшикову: «Я человек неверующий».

Ялтинский врач Исаак Альтшуллер пересказывал чье-то свидетельство: «…во время рыбной ловли, услышав церковный благовест, Чехов обратился к нему со словами: „Вот любовь к этому звону — все, что осталось еще у меня от моей веры“».

На самом деле писатель обитал где-то в пространстве между верой и неверием: «Между „есть Бог“ и „нет Бога“ лежит целое громадное поле, которое проходит с большим трудом истинный мудрец. Русский же человек знает какую-нибудь одну из двух этих крайностей, середина же между ними ему неинтересна, и он обыкновенно не знает ничего или очень мало», — формулировал он свою агностическую позицию в дневниках.

Сам Чехов это «громадное поле» постоянно пересекал в обе стороны даже в пределах одного разговора. Бунин вспоминал об этой его привычке: «Много раз старательно твердо говорил, что бессмертие, жизнь после смерти в какой бы то ни было форме — сущий вздор: — Это суеверие. А всякое суеверие ужасно. Надо мыслить ясно и смело. Мы как-нибудь потолкуем с вами об этом основательно. Я, как дважды два четыре, докажу вам, что бессмертие — вздор. Но потом несколько раз еще тверже говорил противоположное: — Ни в коем случае не можем мы исчезнуть без следа. Обязательно будем жить после смерти. Бессмертие — факт. Вот погодите, я докажу вам это…»

Но вообще, вопрос веры для Чехова был личным, и потому говорил он о нем скупо. Один из таких кратких разговоров в Ялте запомнил Михаил Меньшиков: «Я не знаю, — сказал Чехов, — что такое вечность, бесконечность, я себе об этом ничего не представляю, ровно ничего. Жизнь за гробом для меня что-то застывшее, холодное, немое… Ничего не знаю».

Доктор по основной профессии («Медицина — моя законная жена, а литература — любовница», — отмечал он), Чехов врачевал не только людей, но и животных. Куприн как-то застал сцену, где Чехову пришлось обрабатывать лапу псу по кличке Каштан — он «по свойственной ему глупости и неповоротливости» попал под колеса фаэтона и прискакал домой с поврежденной лапой. «Антон Павлович тотчас же промыл рану теплой водой с сулемой (хлорид ртути, раньше применявшийся как мощный антисептик. — Прим. ред.), присыпал ее йодоформом и перевязал марлевым бинтом. И надо было видеть, с какой нежностью, как ловко и осторожно прикасались его большие милые пальцы к ободранной ноге собаки и с какой сострадательной укоризной бранил он и уговаривал визжавшего Каштана: „Ах ты, глупый, глупый… Ну, как тебя угораздило?.. Да тише ты… легче будет… дурачок…“»

Врач Исаак Альтшуллер в этой сцене видел не только профессионализм Чехова-врача, но и эмпатию Чехова-писателя: «Когда я увидел, с какой заботливостью он ухаживал за раненым Каштаном, как внимательно, по всем правилам хирургического искусства, перевязывал его разодранную лапу и с какими при этом ласковыми словами к нему обращался, я понял, почему такой удивительной вышла у него „Каштанка“».

Вообще, в доме у него постоянно жил целый зверинец. В Мелихове завелись таксы Бром и Хина — по докторской привычке названные в честь лекарств, — о которых он с нежностью докладывал в письмах: «Первый ловок и гибок, вежлив и чувствителен, вторая неуклюжа, толста, ленива и лукава… Оба любят плакать от избытка чувств. Понимают, за что их наказывают». Самым экзотическим приобретением стал мангуст (по словам писателя, «помесь крысы с крокодилом, тигром и обезьяной») — Чехов купил его в цейлонском Коломбо на обратном пути с Сахалина и вез домой вместе с «целой библиотекой» книг о каторжном острове. Брату он хвастался: 

А вот с кошками у Чехова не сложилось. «Я боюсь кошек. Собак же уважаю и ценю», — писал он жене. Куприн подтверждал: «…Антон Павлович очень любил всех животных, за исключением, впрочем, кошек, к которым он питал непреодолимое отвращение». Впрочем, и к ним он бывал благосклонен. В одном из писем своей подруге писательнице Марии Киселевой Чехов рассказывал про семейного кота, в котором, кажется, видел что-то близкое: «Кот Федор Тимофеич изредка приходит домой пожрать, все же остальное время гуляет по крышам и мечтательно поглядывает на небо. Очевидно, пришел к сознанию, что жизнь бессодержательна».

Систематически Чехов подходил не только к игре на рулетке, но и к ведению архивов. В тридцатитомнике его собрания сочинений двенадцать томов составляет переписка. Исследователи благодарны самому писателю, который хранил не только письма, но вообще все бумаги — и регулярно устраивал этому ревизию. Биограф Дональд Рейфилд подчеркивает парадокс: «Весьма немногие писатели охраняли от публики свою частную жизнь столь ревностно, как это делал Чехов. И ни один из них столь же скрупулезно не собирал буквально все клочки бумаги — письма, счета, расписки, — имеющие отношение к нему и его семье. Вместе с тем его пресловутая неприязнь к автобиографиям отнюдь не мешала ему каждый год в Рождество рассортировывать по папкам свою переписку». Корреспонденция делилась на две категории: семейная и деловая; затем Чехов раскладывал их по авторам, проставляя отсутствующие даты.

В таком же порядке он содержал и письменный стол. Ялтинский врач Альтшуллер описывает его едва ли не с оторопью: «Все раз навсегда на определенном месте, все годы и в том же порядке на письменном столе стояли и оригинальные подсвечники, и чернильницы, и слоны, и „Вся Москва“ Суворина, и коробочка с мятными лепешками, и всякие другие мелочи. Этот застывший порядок в очень приятной и уютной комнате с специально написанным для камина этюдом Левитана и с другой картиной этого художника в глубокой нише за письменным столом шел даже в ущерб уюту, внося некоторый холодок».

Порядок был не просто прихотью писателя, но и помогал в работе. Вот в письме из Ниццы он диктует сестре, в каком ящике стола лежат нужные наброски: «У меня в столе, налево, кажется, в среднем ящике, под фотографиями или ниже, в большом конверте хранятся вырезки писчей бумаги с кусочками начатой, но оставленной повести; действующие лица, помнится, называются Алеша, Маша, мать; есть описание комнаты, в которую со всего дома снесена симпатичная мебель. Поищи и пришли мне эти вырезки в письме».

Чехова при жизни признавали гением — но публичное восхищение он переносил с болью: бледнел, терял дар речи, вставал и уходил. Сам он это чувство так передавал в записной книжке: «Приезжаю к знакомому, застаю ужин, много гостей. Очень весело. Мне весело болтать с соседками и пить вино. Настроение чудесное. Вдруг поднимается X. с важным лицом, точно прокурор, и произносит в честь мою тост. Чародей слова, идеалы, в наше время, когда идеалы потускнели… сейте разумное, вечное.

После тоста чокались, молчание. Пропало веселье. — Вы теперь должны сказать… говорит соседка. — Но что я скажу? Я охотно бы пустил в него бутылкой. И спать ложусь с осадком в душе».

Другой такой же случай описывал Бунин: «Вдруг из сидевших за соседним столом поднялся какой-то господин с бокалом в руке: — Господа, я предлагаю тост за присутствующего среди нас Антона Павловича, гордость нашей литературы, певца сумеречных настроений… — Побледнев, он встал и вышел».

Не лучше было, когда на улице его узнавали «антоновки» — так шутя называли поклонниц писателя. Писатель Ладыженский вспоминал прогулку по Ялте: «Прогулка шла очень недурно, но только до набережной. На набережной Чехов привлек к себе внимание публики. На него все оглядывались, а следом за ним, как дельфины за пароходом, показались „антоновки“. Чехов смущался все больше и больше.
— Пойдем скорее. А то неловко. Видишь, здесь много людей.
<…>
— Нет, так невозможно. Неловко уж очень. Что же это они на нас все глядят? Пойдем в ресторан, тут кабинет есть один, — смущенно говорил Чехов, забывая, по-видимому, что глядели не на нас, а на него».

Ну а самой страшной пыткой стало чествование двадцатипятилетия литературной деятельности, которому бедного Чехова подвергли на премьере «Вишневого сада». Дональд Рейфилд так описывает эту макабрическую сцену:

«В третьем антракте Чехова торжественно вывели на сцену. Пред выстроившимся в полукруг сонмом знаменитых ученых, журналистов и актеров под бурные аплодисменты публике явился бледный, сгорбленный и изможденный живой мертвец. Станиславского это зрелище привело в ужас. Из зала крикнули: „Сядьте, Антон Павлович!“ Стул Чехову вынести забыли».

Некоторое время писатель был вынужден выслушивать высокопарные речи, будто пародировавшие монологи из его пьесы, после чего смог немного отдохнуть на диване в гримерке. Когда спектакль закончился, Чехова повели на ужин с актерами. «Снова полились речи, посыпались бесполезные, вроде антикварных ларцов, подарки. Антона они рассердили, и Станиславскому он сказал, что лучше бы ему поднесли мышеловку».