— Признайтесь, все-таки незаурядная длина ваших фильмов — длящаяся акция протеста против требований коммерческого проката? Или это единственная форма, которую вы считаете адекватной своим замыслам?
— Постараюсь быть честным. Конечно, когда я начинал снимать кино, то протестовал таким образом против индустрии и маркетинга, требующих не превышать двух-трехчасовой хронометраж. Кино не продукт, оно создано не только для того, чтобы обслуживать рынок, оно способно на большее!.. Но довольно скоро я увлекся и понял, как это круто — делать длинные фильмы. Оказалось, это мое. Длинные планы, сложные сюжеты, плавный ритм — так мне работать комфортнее.
— Важнее все-таки рассказать историю или выдержать ритм?
— Обе задачи в равной степени важны. Мне нужно создавать огромные пространства внутри фильма, а потом заполнять их, следить за каждым образом, линией, персонажем… Я создаю широкий контекст для них, тогда как обычная длина картины не дала бы мне такой возможности. Кроме того, я предпочитаю романную форму. Литература меня всегда вдохновляла.
Интересно, ведь современные режиссеры, и особенно экспериментаторы и авангардисты, любят открещиваться от литературности, считают ее слабостью для кинематографа.
Я многим обязан литературе. Особенно Достоевскому. Это все мой отец — он научил меня читать романы и воспитал во мне любовь к русским писателям. Люблю и Чехова, и Толстого. Мне нравятся пробелы, умолчания в их сюжетах: особенно у Достоевского в «Братьях Карамазовых». Или, наоборот, страницы, которые кажутся лишними, но к финалу книги ты понимаешь, что без них никак не обойтись.
— У вас есть два фильма по мотивам «Преступления и наказания», а в «Колыбельной печальной тайне» чувствуется что-то общее с «Бесами»…
— Ну конечно — история революционеров и революции, которая пожирает своих детей. Здесь самое время вспомнить, что мое полное имя — Лаврентий. Отец назвал меня так в честь Берии.
— Вас это никогда не смущало?
— С какой стати? Берия был массовым убийцей, но имя же красивое… Сколько он там убил? Девять миллионов? Кошмарный преступник.
— В России у него до сих пор немало поклонников.
— У нас на Филиппинах точно то же самое. Многих ужасных людей обожествляют. Культура отрицания: мы не можем говорить плохо о национальных героях. Допустим, об Эмилио Агинальдо, первом президенте Филиппин. Но я стараюсь в своих фильмах говорить о нем и о его соратниках правду. Еще не знаю, не будет ли у меня из-за этого неприятностей. Но я не боюсь: с отрицанием надо сражаться и не отступать.
— Вы верите в то, что, разобравшись с прошлым, мы сможем поменять сегодняшнюю ситуацию?
— Разумеется! Прошлое — это зеркало. Пока ты с ним не разберешься, не изгонишь своих демонов. Понять человеческую природу без этого невозможно. И ты не шагнешь в будущее, пока не поймешь, кто ты такой и откуда пришел. Отрицание прошлого, понятное дело, приятнее и комфортнее. Результат: коррумпированная система, рост преступности, растущий разрыв между богатыми и бедными…
— Неужели вы верите, что кинематограф может это изменить?
— Не верил бы — занялся бы чем-нибудь другим. Кино — мощное оружие, и оно может изменить мир. Не сразу, понемногу.
— Но ваши фильмы смотрит не так уж много зрителей.
— А я верю, что их число будет расти. Постепенно. Мои фильмы будут смотреть — и мне неважно как. Хоть бы и через пиратов. Знаете, на первых показах моих картин в Европе в зале было пять-семь человек. А сейчас уже сотни на каждом показе. Большой прогресс! В общем, я верю в лучшее.
— Кто эти люди, сидящие перед экраном?
— Когда я делаю фильм, я о них не думаю вообще. Запрещаю себе.
— А потом?
— Никакой дискриминации. Мои картины — для всех. Одним просто любопытно, другие идут в кинотеатр, как в церковь, для них просмотр — сакральный процесс наподобие молитвы. Для меня же все равны. Пусть каждый найдет что-нибудь свое.
— Цай Минлян однажды ответил мне на вопрос о зрителях, засыпающих на его фильмах. Он ответил — и, кажется, не в шутку: «Главное, чтобы сны им снились хорошие».
— Абсолютно, я согласен! Я с трудом способен досмотреть до конца многие мои любимые фильмы. Например, «Зеркало» и особенно «Сталкера»: всегда засыпаю в течение первого получаса. Хотя обожаю оба фильма. Сон тоже важный опыт.
— А если публика будет злиться на вас за то, что вы ничего не объясняете: кто эти люди на экране, чем занимаются? Не все знакомы с реалиями и историей Филиппин, в конце концов.
— Я терпеливо им все объясню после фильма…
— Так у них может терпения не хватить!
— Пойму и это. Знаете, если у вас действительно есть желание, вы раскопаете и узнаете, где находятся Филиппины и что там случилось во время революции. В молодости я очень любил японское кино, но ничего в нем не понимал. Выходил из зала и бежал в библиотеку: так процесс постижения искусства становился образовательным. Все связано, и это важная часть кино. Оно открывает тебе мир, которого ты не знал. Пусть и отказывается объяснять. Я против объяснений — они приводят к дидактическому, мертвому результату.
— Я вышел с вашего фильма и залез в «Википедию». Тут же узнал, что герои вашей картины взяты из продолжения культового филиппинского романа «Noli Me Tángere» Хосе Рисаля, но ни сам роман, ни сиквел на русский никогда не переводились.
— Я вам потом дам ссылку на лучший английский перевод. Слушайте, я же взял только персонажей, а сюжет и диалоги в фильме — мои собственные. Я вам говорил о лакунах: пусть возникнут эти пустоты, которые вам захочется заполнить, — это хорошо! А герои пока пусть бродят по джунглям.
— У вас даже джунгли, не говоря о городах, выглядят как театральная сцена.
— Вы заметили, да? Это своеобразный оммаж немому кино, его условному языку. Движения, камера, выражения лиц актеров… К тому же я всегда делаю черно-белые фильмы, я вижу мир именно таким. Цветное кино мне тоже нравится, но к нему я стараюсь прибегать как можно реже.
— Вы говорите, как Алексей Герман-старший. Знакомы с его фильмами?
— Только понаслышке. Слышал, что он потрясающий! Но отыскать его картины с английскими субтитрами практически невозможно. Я пытался.
— Ему предлагали делать в Голливуде большой фильм о блокаде Ленинграда, но он отказался — они хотели, чтобы этот фильм был цветным, для него война всегда была черно-белой.
— Вау! Уважаю. И хорошо понимаю. Для меня тоже единственное важное условие — полный артистический контроль над фильмом. Мне предлагали миллионы долларов, но никто не соглашался на это условие. Что ж, тогда заберите обратно свои деньги.
— В то же время у вас в «Колыбельной печальной тайне» снялись две филиппинские молодые суперзвезды, Джон Ллойд Крус и Пиоло Паскуаль.
— Знаете, как давно я принялся за этот фильм? Семнадцать лет назад. Годами я искал деньги и никак не мог найти. Два года назад наконец-то бюджет появился — без условий со стороны продюсера. И так же, чудом, появились Крус и Паскуаль. Они сами захотели сняться у меня! Я сказал: никаких проблем, только сами договоритесь с теми студиями, с которыми у вас контракт. Представьте, они так хотели этого, что добились своего, и я их взял. Хотя гонорары у нас крошечные. Разумеется, их участие — колоссальная помощь для проката фильма внутри Филиппин.
— Вы считаете себя мифотворцем или разрушителем мифов?
— Меня называют мифотворцем, но сам я себя считаю разрушителем мифов. Вообще мифотворчество — штука опасная: ложь становится частью жизни и все начинают в нее верить. Особенно этим увлекаются политики. А мы, художники, должны разоблачать ложь. Красивые сказки — прикрытие для насилия, убийств, грабежа. Мифы — своеобразная терапия для целой нации. Но я призываю не воспевать прошлое, а изучать его и говорить о нем открыто.