Я писательница, поэтому моим способом пережить психологические последствия калечащей операции стал сторителлинг. В 2008 году я начала исследовательскую работу о FGM в Университете штата Калифорния в Сан-Франциско. Читая существующую литературу, я обнаружила, что почти все отчеты о практике в США включают только иммигранток из африканских стран. В статистике не было таких, как я, — женщин, родившихся в США и выросших в семьях выходцев из стран Азии. Тогда я поняла, как важно рассказывать мою, совсем другую, историю.
Когда мне было семь лет, мы с семьей в очередной раз отправились навестить родственников в Индии. Однажды утром мама и тетя отвели меня в полуразрушенное здание в южной части Мумбая, где живут представители Давуди Бохра. Там нас встретили пожилые женщины в разноцветных сари (традиционная женская одежда в Индии. — Прим. ред.). Атмосфера была дружелюбной, все болтали и смеялись. Примерно через час меня вдруг попросили лечь на холодный бетонный пол, приподняли подол платья и стянули трусы, оголив те части тела, которые учили не показывать посторонним. Я не видела, что происходило, но почувствовала, как меня резануло что‑то острое. От сильной боли я начала рыдать. Когда все закончилось, мама попыталась успокоить меня. Другие женщины, тоже стараясь приободрить, протянули мне шипучий напиток. Я спрятала воспоминания о том дне на долгие годы и встретилась с ними, когда была подростком.
Во время учебы в старшей школе я разговорилась с подругой из Давуди Бохра. Она с болью и негодованием сообщила, что прошла через «хатну», называя практику «калечащей операцией на женских половых органах». Я никогда не слышала этот термин и считала, что «хатна» — это совсем другая, нормальная практика. Вернувшись домой, я начала изучать вопрос и поняла, что случившееся со мной — первый тип калечащей операции, и что сама операция противоречит Всеобщей декларации прав человека. Я рассердилась на общину, которая распорядилась моим телом без моего согласия, и задалась вопросом, как это повлияло на интимную жизнь, но не нашла ответ. Несмотря на годы эмоциональной борьбы, я ни разу не злилась на маму, потому что понимаю, что она лишь пыталась сделать из меня достойную Бохра.
В колледже я впервые спросила практикующую медсестру о последствиях калечащей операции. Слушая мой рассказ, она не переставала округлять глаза и изумляться, и ее реакция оттолкнула меня. Тогда я решила, что больше никогда не расскажу медику о произошедшем. Обследование показало, что следы калечащей операции в моем случае незаметны. Это дало надежду, что «хатна» не нанесла значительный физический ущерб, но я не могу знать наверняка.
Выбрав исследовательскую форму проживания опыта, я словно установила комфортную дистанцию со случившимся. Я начала опрашивать представителей Бохра о причинах проведения «хатна» и услышала разные версии: кто‑то говорил, что операция подавляет сексуальное влечение или что, наоборот, усиливает. Одни ссылались на гигиену женской вульвы, другие — на религиозные постулаты. Причинно-следственная связь не выстраивалась, и я пришла к выводу, что «хатна» у Давуди Бохра — это в первую очередь не подвергающаяся сомнению социальная норма. Тогда я поняла, что это нужно менять, и создала правозащитную организацию Sahiyo, которая борется с калечащими операциями в странах Азии. Основным нашим принципом стал сторителлинг. Рассказывая о своем опыте, женщины не только прорабатывают случившееся, но и на своем примере показывают, что «хатна» — это не норма.
Однажды мы устраивали видеопоказ историй женщин, переживших калечащие операции. Как только последний фильм закончился и мы включили свет, в аудиторию зашла пара в традиционной одежде Давуди Бохра. Увидев их, я замерла — меня будто парализовало. Они начали говорить, что в «хатна» нет ничего плохого и нет доказательств негативных последствий. Женщина, глядя мне в глаза, говорила, что прошла через это и прекрасно себя чувствует. По жестам и взглядам было видно, что они разговаривают со мной. Я по-прежнему не могла им ничего ответить, выручили коллеги и посетители: они общались с парой, отвечали на их вопросы, а после мероприятия не давали им приблизиться ко мне. Мне часто кажется, что «хатна» не нанесла мне колоссальный физический и психологический урон, но в такие минуты становится понятно, что я не до конца осознаю причиненный мне ущерб.
Очень непросто заниматься правозащитной деятельностью и вести борьбу против практики, от которой пострадала сама. Периодически я чувствую, что выгораю. Несколько месяцев назад мы проводили трехдневный воркшоп для женщин, переживших калечащую операцию. Там была потрясающая атмосфера поддержки и доверия. Однако вернувшись, я была эмоционально выжата. На следующий день мне нужно было выступать перед Объединенным юридическим комитетом штата Массачусетс (комитет, состоящий из членов Сената и Палаты представителей штата. — Прим. ред.) — рассказать свою историю, чтобы на рассмотрение в Сенат приняли закон против FGM. Во время выступления меня трясло: «Я рассказываю эту историю уже третий раз. Я только что приехала из Северной Каролины, где собрались женщины, прошедшие через FGM. У меня нет сил. Калечащие операции проводят в США, и вы обязаны защитить женщин, чтобы этого никогда больше не происходило». После моей речи закон наконец-то был передан на рассмотрение, а потом он отправится на голосование в Сенат. Шансы, что его примут, очень велики. Понадобились годы, чтобы я смогла рассказывать свою историю так открыто. Но когда я вижу позитивные результаты публичности, то понимаю, что все не зря. Благодаря всем, кто говорит о проблеме, совсем скоро в США станет на один штат больше, где женщины могут чувствовать себя безопаснее (к моменту публикации материала, специальный анти-FGM закон был принят в штате Массачусетс. — Прим. ред.)
Я писательница, поэтому моим способом пережить психологические последствия калечащей операции стал сторителлинг. В 2008 году я начала исследовательскую работу о FGM в Университете штата Калифорния в Сан-Франциско. Читая существующую литературу, я обнаружила, что почти все отчеты о практике в США включают только иммигранток из африканских стран. В статистике не было таких, как я, — женщин, родившихся в США и выросших в семьях выходцев из стран Азии. Тогда я поняла, как важно рассказывать мою, совсем другую, историю.
Когда мне было семь лет, мы с семьей в очередной раз отправились навестить родственников в Индии. Однажды утром мама и тетя отвели меня в полуразрушенное здание в южной части Мумбая, где живут представители Давуди Бохра. Там нас встретили пожилые женщины в разноцветных сари (традиционная женская одежда в Индии. — Прим. ред.). Атмосфера была дружелюбной, все болтали и смеялись. Примерно через час меня вдруг попросили лечь на холодный бетонный пол, приподняли подол платья и стянули трусы, оголив те части тела, которые учили не показывать посторонним. Я не видела, что происходило, но почувствовала, как меня резануло что‑то острое. От сильной боли я начала рыдать. Когда все закончилось, мама попыталась успокоить меня. Другие женщины, тоже стараясь приободрить, протянули мне шипучий напиток. Я спрятала воспоминания о том дне на долгие годы и встретилась с ними, когда была подростком.
Во время учебы в старшей школе я разговорилась с подругой из Давуди Бохра. Она с болью и негодованием сообщила, что прошла через «хатну», называя практику «калечащей операцией на женских половых органах». Я никогда не слышала этот термин и считала, что «хатна» — это совсем другая, нормальная практика. Вернувшись домой, я начала изучать вопрос и поняла, что случившееся со мной — первый тип калечащей операции, и что сама операция противоречит Всеобщей декларации прав человека. Я рассердилась на общину, которая распорядилась моим телом без моего согласия, и задалась вопросом, как это повлияло на интимную жизнь, но не нашла ответ. Несмотря на годы эмоциональной борьбы, я ни разу не злилась на маму, потому что понимаю, что она лишь пыталась сделать из меня достойную Бохра.
В колледже я впервые спросила практикующую медсестру о последствиях калечащей операции. Слушая мой рассказ, она не переставала округлять глаза и изумляться, и ее реакция оттолкнула меня. Тогда я решила, что больше никогда не расскажу медику о произошедшем. Обследование показало, что следы калечащей операции в моем случае незаметны. Это дало надежду, что «хатна» не нанесла значительный физический ущерб, но я не могу знать наверняка.
Выбрав исследовательскую форму проживания опыта, я словно установила комфортную дистанцию со случившимся. Я начала опрашивать представителей Бохра о причинах проведения «хатна» и услышала разные версии: кто‑то говорил, что операция подавляет сексуальное влечение или что, наоборот, усиливает. Одни ссылались на гигиену женской вульвы, другие — на религиозные постулаты. Причинно-следственная связь не выстраивалась, и я пришла к выводу, что «хатна» у Давуди Бохра — это в первую очередь не подвергающаяся сомнению социальная норма. Тогда я поняла, что это нужно менять, и создала правозащитную организацию Sahiyo, которая борется с калечащими операциями в странах Азии. Основным нашим принципом стал сторителлинг. Рассказывая о своем опыте, женщины не только прорабатывают случившееся, но и на своем примере показывают, что «хатна» — это не норма.
Однажды мы устраивали видеопоказ историй женщин, переживших калечащие операции. Как только последний фильм закончился и мы включили свет, в аудиторию зашла пара в традиционной одежде Давуди Бохра. Увидев их, я замерла — меня будто парализовало. Они начали говорить, что в «хатна» нет ничего плохого и нет доказательств негативных последствий. Женщина, глядя мне в глаза, говорила, что прошла через это и прекрасно себя чувствует. По жестам и взглядам было видно, что они разговаривают со мной. Я по-прежнему не могла им ничего ответить, выручили коллеги и посетители: они общались с парой, отвечали на их вопросы, а после мероприятия не давали им приблизиться ко мне. Мне часто кажется, что «хатна» не нанесла мне колоссальный физический и психологический урон, но в такие минуты становится понятно, что я не до конца осознаю причиненный мне ущерб.
Очень непросто заниматься правозащитной деятельностью и вести борьбу против практики, от которой пострадала сама. Периодически я чувствую, что выгораю. Несколько месяцев назад мы проводили трехдневный воркшоп для женщин, переживших калечащую операцию. Там была потрясающая атмосфера поддержки и доверия. Однако вернувшись, я была эмоционально выжата. На следующий день мне нужно было выступать перед Объединенным юридическим комитетом штата Массачусетс (комитет, состоящий из членов Сената и Палаты представителей штата. — Прим. ред.) — рассказать свою историю, чтобы на рассмотрение в Сенат приняли закон против FGM. Во время выступления меня трясло: «Я рассказываю эту историю уже третий раз. Я только что приехала из Северной Каролины, где собрались женщины, прошедшие через FGM. У меня нет сил. Калечащие операции проводят в США, и вы обязаны защитить женщин, чтобы этого никогда больше не происходило». После моей речи закон наконец-то был передан на рассмотрение, а потом он отправится на голосование в Сенат. Шансы, что его примут, очень велики. Понадобились годы, чтобы я смогла рассказывать свою историю так открыто. Но когда я вижу позитивные результаты публичности, то понимаю, что все не зря. Благодаря всем, кто говорит о проблеме, совсем скоро в США станет на один штат больше, где женщины могут чувствовать себя безопаснее (к моменту публикации материала, специальный анти-FGM закон был принят в штате Массачусетс. — Прим. ред.)