Я родилась в сомалийском сообществе в городе Гариссе на северо-востоке Кении. Эта провинция находится на границе с Сомали, и подавляющее большинство ее населения — кенийские сомалийцы. Калечащие операции на женских половых органах среди сомалийцев — устоявшаяся традиция: в группе из десяти девочек девять прошли через FGM. В последние годы развернулась масштабная война с калечащими операциями как в Кении, так и по всему миру. Но на сомалийскую общину она повлияла несущественно. Почему? Во всех остальных кенийских этнических группах FGM — это церемония трансформации девушки в женщину: она проводится в определенном возрасте и сопровождается другими важными ритуалами. Чтобы защитить девочек от FGM, правозащитные организации придумывают альтернативные обряды этого перехода и продвигают их в кенийских кланах. В сомалийской же культуре специальный ритуал вокруг калечащей операции отсутствует, ее самоцель — подавление женской сексуальности. Поэтому успешная в других этнических группах стратегия замены церемонии взросления здесь не работает.
Сомалийцы считают, что женские половые органы — это нечто грязное. По мнению большинства, единственный способ очистить женщину и гарантировать ее девственность до замужества — изувечить ее вульву. Со временем практика обросла и разнообразными мифами. Недавно я навещала родственников в Кении, и одна женщина мне сказала: «Неужели не нужно резать совсем? Но ведь когда женщина будет рожать, ее клитор разрастется до таких размеров, что она и ее ребенок погибнут». Я застыла в изумлении, но мне повезло — со мной была медсестра, которая ответила: «Я помогаю принимать роды уже 20 лет и никогда не наблюдала такого побочного эффекта». Давление на женщину, которая не прошла через калечащую операцию, среди сомалийцев колоссальное: ее исключают из социальной жизни, с ней едва ли сядут есть за один стол. Многие родители опасаются изоляции их ребенка и верят, что проводят калечащую операцию во благо девочки.
Так наверняка думала и моя мама, когда взяла меня в Мояле (город, разделенный границей между Эфиопией и Кенией. — Прим. ред.) навестить бабушку и дедушку. Мне было всего пять лет, но я до сих пор помню волнительное чувство накануне нашего путешествия. Я не знала, что именно должно произойти, но по реакции взрослых понимала — что‑то значительное, и ждала этого с нетерпением, как некоторые ждут Рождества или Нового года. Я помнила, как обращались с моей сестрой незадолго до этого тайного дня — по-особенному, очень внимательно, — я тогда страшно завидовала.
Утром рокового дня моей операции я сама разбудила маму: она меня искупала, нарядила в красивое платье и отправила в магазин напротив дома моей бабушки — купить бритвенное лезвие. Я детально помню свою покупку: два лезвия в сиреневой упаковке с надписью Nacet. Когда я вернулась из магазина, на кухне меня ждали мама, бабушка и незнакомая женщина. Посередине глиняного кухонного пола они выкопали небольшую ямку, на край которой меня попросили сесть. Тогда бабушка расположилась позади меня, крепко сжала мои руки, а ногами раздвинула мои ноги. Я почувствовала нарастающий страх. Пожилая незнакомка опустилась передо мной на колени и начала резать мои половые губы — я видела маму, она стояла прямо передо мной, за спиной незнакомки, и давала распоряжения. Она сказала отрезать все без остатка: клитор, большие и малые половые губы. Потом иголкой мне зашивали вульву, оставив крохотное отверстие для мочеиспускания. Я кричала, но не плакала. В нашей культуре считается слабостью кричать во время калечащей операции, поэтому мне закрыли рот куском ткани. Затем нанесли на раны травяную смесь, которая, по поверьям, помогает заживлению, и связали мои ноги канатом, чтобы шов не разошелся.
Я пролежала в таком положении сутки, желая только одного — чтобы эта нечеловеческая боль прошла. Когда мне позволили встать, я попыталась сходить в туалет — после калечащей операции моча выходит небольшими каплями, не струей. Первая капля была неимоверно мучительной — будто на свежую рану высыпают перец и выжимают лимон. В этот момент я дала себе обещание больше никогда не мочиться. Я воздерживалась от мочеиспускания еще два дня. Мне запретили смеяться: сказали, что если мои губы слишком широко растянутся в улыбке, другие последуют их примеру. Через несколько месяцев мое тело восстановилось — но я стала совершенно другим человеком, жизнь разделилась на до и после. Мама рассказывала мне, что после операции я спрашивала ее: «Зачем ты это сделала? Если у меня когда‑нибудь будет дочь, я такого не допущу».