— До начала записи ты сказала, что за тобой — твой «слоняра». Это что?
— Пульт-легенда. Осваиваем его, он не везде стилистически применим. Просто хотелось похвастаться. Я уже в рамках кризиса среднего возраста хапнула всего этого баловства, когда изучала, в какие микрофоны лучше звучу. А в итоге пришла к тому, что побежала марафоны. Слава богу, в плане музыки и оборудования в моей команде хватает фанатов этого дела, а я профессионал в делегировании, это удается мне лучше всего.
— Ты уже отрефлексировала кризис среднего возраста?
— В моем понимании, это когда ты на полном серьезе задаешь себе самой вопрос: «Это все?» Когда кажется, что все, вот уже и потолочек, все устаканилось в жизни, и неплохо. Кризис — это не всегда про плохо, это и про куда дальше. Я страданула по нескольким сферам жизни, пережив разочарование, взлет и обратное падение. Осознала, что ментально я в полнейшем смирении.
В музыке случился кризис смыслов. Я всегда была артистом, который разрешал себе грандиозные музыкальные эксперименты. Это дает возможность не пробуксовывать в кризисные моменты, смело откликаюсь на разного рода авантюры. И результатом этого кризиса случилось что-то прекрасное. Потому что, если бы не мои вечные терзания на тему того, достаточно ли я хороший артист, не случился бы проект Яаvь. А я считаю, это моя личная победа. Поэтому я обожаю кризисы.
— Как ты ответила на свой вопрос «Это все?»
— Во мне всегда побеждает любопытство и не слишком серьезное отношение к себе. Я все называю баловством и разрешаю себе им заниматься. Если бы я на полном серьезе считала себя, к примеру, джазовым артистом, то сошла бы с ума. Вместо этого я балуюсь то тут, то там. Это помогает не отлететь кукухой и не забронзоветь. Важно сохранять баланс.
И важно понимать свои заслуги и не обесценивать свои шаги, чтобы случайно не застать себя за тем, что ты чахнешь над златом. Бывает страшновато, что уж греха таить.
— Ты сейчас ближе к недопонятому гению или ничтожеству?
— Я сейчас в норме. В том числе благодаря терапии. Мне бывает плохо, бывает хорошо. Какие-то вещи я делаю потрясающе, какие-то все еще не дотягиваю. Считаю себя хорошим, крепким профессионалом и прикольным артистом. Точно не банальным или скучным. Я норм-девчонка, все в порядке.
— Из чего складывается настроение твоих новых песен? Они как будто ближе к нулевым.
— Мы с командой пробуем делать музыку, на которой сами росли и вдохновлялись подростками. Когда под музыку любимых артистов хотелось бежать в наушниках, прыгать по лужам и жить эту жизнь, в воображении снимая невероятный клип. Что-то простое, легкое и понятное — но при этом прикольное. Начиная с песни «Понедельник», мы плюс-минус в такой стилистике и выпускаем релизы. Непонятно, куда это приведет, творческий процесс сейчас достаточно спонтанный. Те же «Эти витражи» написали быстро и легко, опередив наши запланированные релизы.
Сейчас я выпускаю песни, которые мне нравятся. Я эгоистичный артист: присваиваю себе все, что пою. Потому что пропускаю каждую через себя, и из этой мясорубки выходят разные котлетки — но точно мои, вне зависимости от того, откуда мясо. Пока ты часть лейбла и увесистый поп-артист, не можешь не уважать законы индустрии. Да и не хочешь их игнорировать, потому что их исполнение связано с очень приятными бонусами. Они мне определенно нравятся. Но раз уж у меня новая веха в жизни, подумала, что было бы интересно поделать музыку, которая меня бескомпромиссно радует. Было страшновато: не понимала, как ее примут. Но страхи не оправдались, музыку прикольно поддерживают. Здорово, когда все получается играючи, я в восторге от фидбэка по новым песням. Сейчас время баловаться, шлягеры у меня уже есть.
— Получается, у тебя был период, когда тебе не нравились собственные песни?
— Нет, мне все нравились. Важно понимать: я обожаю тот период своей жизни, где делала в том числе смелые и неочевидные для себя вещи. Сейчас те песни я люблю даже больше. Когда появился «Прованс», я все еще ощущала себя дико нишевой артисткой, которая выступила на Rap Music и не должна была нигде оказаться дальше. Я только сейчас нащупываю внутри ощущение, что я точно на своем месте. Это не кокетство: меня долго не покидала мысль, что все случилось слишком быстро и рано.
Тогда мне было неловко из-за появления «Прованса» в репертуаре, а сейчас я обожаю эту песню и горжусь шаром мандаринового цвета. У меня еще и есть возможность играть эти песни на концертах в виде, который меня каждый раз будоражит. В этом прелесть живого коллектива: вы переаранжировываете трек столько раз, сколько хотите, ты не устаешь. Это простые, наивные и открытые песни, делающие огромное количество людей суперсчастливыми.
Просто к некоторым из песен я тогда была не готова и не осознавала, каким социальным лифтом они станут. Но если бы я воспринимала их слишком серьезно, давно бы отлетела флягой. Поэтому сейчас оказалась в оптимальной для себя точке. Обожаю свою историю.
— Ты сказала про неловкость. Она была, когда ты выступала на условной премии «МузТВ» и чувствовала себя чужой или когда пела «На большом воздушном шаре» на сольных концертах?
— Скорее второе: я долго пребывала в извинительной позиции. А потом подумала: «Да какого рожна, это вещь-то какая, уть!» Меня спасало и продолжает спасать чувство юмора. Помню дичайшую неловкость на разогреве Jamiroquai. Это было одно из самых сложных моих выступлений. Во-первых, оно нигде не было заявлено. Во-вторых, ну когда хоть кого-нибудь на разогреве спасал анонс, когда аудитория ждет Джей Кея? Да и я сама — часть этой аудитории. Спешила поскорее спеть пять своих песен, говорила со сцены: «Осталось три, ребята, держимся».
Тот же «Прованс» легендарный — в отрыве от меня. Песня стала мемасиком — все, улетела в стратосферу. Я уже просто наблюдаю за ней, совсем взросленькая у меня стала уже.
— Когда у тебя в дискографии есть такие песни, как это влияет на новое творчество? Ты ведь так или иначе знаешь, что, даже если новые не выйдут, все придут на старые. С одной стороны, это дает свободу экспериментировать. С другой — нет ли моментов, где это прибивает психологически: хочется, чтобы новые песни любили не меньше, а не выходит?
— В гигантском перечне моих страхов этого точно не было. Мне повезло с аудиторией. Речь не про тех, до кого рикошетом добивали хиты, а именно про моих слушателей. Потому что «рикошеты» сразу скажут про любую следующую песню: «Это не „Прованс“». Конечно, не он. Удивительно, но там даже мелодия другая, до такой степени это не «Прованс». У моей же публики таких вопросов нет, поэтому у меня все в порядке. Программу для концертов сейчас формирую так, чтобы и я кайфанула от нового материала, и людям было за что зацепиться. Само собой, я понимаю, что человек не идет на концерт слушать только мои новые песни. Я и сама хожу на выступления, чтобы услышать то, что знаю. С огромным удовольствием и благодарностью слушаю что-то между, но как слушатель хочу услышать ту самую песню.
— Что есть в твоем перечне страхов?
— Взрослеть. И как артисту, и как девочке. Эйджизм никуда не девается, это не локальная проблема. Моя профессия напрямую связана с тем, сколько тебе годиков и как ты выглядишь. Я сейчас выбираю ролевые модели, чтобы опираться на них и понимать, кем стану, когда вырасту. Это Шаде, которой на все плевать. И Тина Тернер: она занималась музыкой всю жизнь, но большую настоящую карьеру запустила в 40, великая женщина. Буду выбирать себе правильные ориентиры, чтобы эти страхи превращались в игрушечные и выдуманные.
Я обожаю свою профессию, пусть и периодически от нее устаю. Четко ловлю этот момент и даю себе возможность от всего отдохнуть. Мой самый большой страх — чтобы усталость прибила мою любовь к музыке. Я ненавижу перелеты и рано вставать. Ненавижу, что я сутулая, а на сцене надо не сутулиться. Нужно всегда быть красивой, умной на интервью — а я люблю подтупливать. Я люблю материться, но моя социальная миссия — не делать этого в публичном поле. Однажды еще мелкой давала интервью, была там с рюмашкой коньячка и сигареткой, затянулась и стала запрягать: «Мальчик мой…» Неделю спустя увидела это интервью — оно меня ужаснуло. Не считаю, что артист обязан быть ролевой моделью, взросление поколения — дело самого поколения, но факт остается фактом: лобные доли зреют к 26 годам. Я точно не рафинированная певица в белоснежном пальто, я сутулая матерщинница. Но это для друзей.
Я боюсь и карьерного угасания: страшно стать забытой. Это тоже вечная тема, которая появляется сразу после первого взлета. Как бабушки говорят: «Ты сильно не радуйся, а то завтра грустно будет». И я супербабка в этом плане. Ничего, раз в неделю у психолога прорабатываю, мне это помогает. Была и сессия, целиком посвященная негативным комментариям.
Сейчас важно правильно распределять силы, будучи взрослеющим и человеком, и артистом. И мне это сильно нравится. Те же концерты сейчас проходят гораздо круче, чем пять или десять лет назад. Хотя понятно, что сил становится немного меньше. Раньше я спокойно осиливала 12 перелетов за неделю и могла не спать трое суток. Лет семь назад проходила через первый кризис — и отъехала по ЗОЖу. Куда-то прилететь, не спать нормально — но всегда брала с собой беговую форму, и мы с девчонками в два часа ночи выходили в Самаре на пробежку. Сейчас я скажу всем «спасибо» и завалюсь спать. Недавно в жизнь ворвался обеденный сон, который считаю очень недооцененным. А ночью меня бесплатно никуда не вытащить: пижамка, сериальчик, музыка — идеально.
— Какой сериал?
— Сейчас мы в пятнадцатый раз досмотрели «Теда Лассо». У меня есть сериалы, которые я смотрю по кругу. «Друзья», «Как я встретил вашу маму» — база. Потом «Бруклин 9-9» и «Что мы делаем в тени», их тоже знаю наизусть. Я люблю что-то понятное, это как со старыми друзьями повидаться. Еще я долго скучала по книгам. Мне стыдно в этом признаваться, все вокруг такие читающие, но у меня из-за вечного скроллинга, клипового мышления и уровня кортизола в организме получалось так: открывала книгу, на четвертой странице вспоминала, что то не сделала, этому не ответила, куча процессов — и сразу отключаюсь. В самолетах стала слушать аудиокниги классиков в прочтениях актеров. Очевидно, половину я не дослушиваю до конца, под это потрясающе спится. Но в любом случае подтягивается вокабуляр хотя бы капелюшку. Из-за постоянной жизни в чемодане случается деградация, нужно с ней что-то делать. Зато научилась идеально собирать чемодан в любую точку мира за 15 минут. Только этот талант не расширяет кругозор.
— У тебя есть Елка и Яаvь. Какие потребности закрывает каждый из проектов?
— Перманентно ищу ответ на этот вопрос. Яаvь появилась, потому что я страдала от однобокого восприятия себя как артиста, какую бы музыку я ни делала как Елка. Хотя у меня тогда был уже и альбом с «Мегаполисом», который я по-прежнему считаю шедевральной работой, Олег Нестеров — великий человек. Мне хотелось делать еще больше разного материала и чтобы он воспринимался без ожиданий от меня Елки. Хотелось поделать всякое-разное экспериментальное с моими внутренними отсылками к Бьорк, ко всему трип-хопчику, на котором я росла. Пусть и не могу его сейчас слушать, потому что, господи, как это грустно. Невероятно красиво, но ужасно грустно.
— А «Город обмана» можешь слушать?
— Не могу, но по другим причинам. Для меня это каждый раз смешно. У меня тембрально поменялся голос, сейчас кажется, что на «Городе обмана» поют смурфики, просто я тогда была очень маленькой, не хватало мощи. Это сейчас я уже раздаю. Да и с возрастом голос становится чуть объемнее, если правильно и бережно им пользоваться.
Так вот, Яаvь. Мне хотелось сделать что-то, от чего не будет ожиданий. А значит, я могла разрешить себе любой эксперимент. Началось с того, что мне прислали три демки, от которых я не могла отделаться. Но не могла представить, что запишу такую песню и буду исполнять сразу после «Воздушного шара». Все-таки записала первую песню — «Вылечи мою любовь», — сразу было понятно, это что-то другое, точно не Елка. Я-то себя хорошо знаю — какой я человек, в какой степени разный. Но есть и артист Елка, она приходит к нам на праздник, ее миссия — быть там носителем и распространителем счастья.
Это диалог со своей тенью, за которым она, так уж и быть, разрешает кому-то подглядывать. Но и то и другое — грани одной меня, тут нет никакого расслоения, я так или иначе обожаю людей. Яаvь как Шаде: может позволить себе пятилетние перерывы в творчестве. Все будет, ей надо настояться.
Мне нравится эта история, она позволяет хранить тот самый баланс. В фазе экстраверта я как бигль: виляю хвостом и люблю всех людей. Прыгаю на фестивалях из гримерки в гримерку, хватает сил со всеми болтать. Но потом они заканчиваются, и после большого концерта я лежу овощем несколько дней. Хочу, чтобы даже самые близкие люди на пару дней забыли о моем существовании: только палкой потыкать, зеркальце к носу поднести — дышит не дышит — и отстать потом. А я в это время переоделась после премии из платья в треники — и пошла с собакой шуровать и убирать за ней.
— У тебя с годами образ менялся от альтушки ко взрослой женственности. Это естественный процесс или карьерный взлет его скорректировал?
— Сейчас я понимаю, что многим обязана песне «Прованс». Спасибо Егору Солодовникову за терпение, он уже тысячу раз это слышал, но тем не менее. Когда я впервые услышала «Прованс», сказала: «Серьезно? Вы в себе? Да я царица андеграундов!» Сейчас я могу расстраиваться из-за снобства людей, потому что раньше внутри была такой же.
Тогда я устала от своей нишевости. В то время это слово еще не так затаскали, но я правда была очень нишевым маленьким артистом. И мне было сложно признаваться в наличии каких-то амбиций. Я советский ребенок, мне с детства вбивали в голову: скромность — превыше всего. А профессия артиста напрямую связана с твоей амбициозностью. И я занималась самообманом, потому что на самом деле я очень амбициозный человек, всегда хотела большего.
По внутреннему запросу случилась песня, которая сперва показалась, мягко говоря, не моей. Но неделю спустя поймала себя на том, что полностью повторяю припев песни, которую слышала один раз. Любопытно. И решила дерзнуть, но в эту сторону. Для меня важно найти в песне что-то свое, поймать настроение. Тут я разрешила себе выпендриваться и манерничать, быть прикольной. Платья и каблуки пришли в мою жизнь, потому что захотелось нащупать в себе новую грань женственности. Оказалось, что я ничего, симпатичной тоже могу быть. Я же дитя девяностых: росла во дворе, воспитана холостяком. Мамочка рядышком, все хорошо, но росла я с батей, выросла в качалке, из этого состояла. А девочкины приколы — не для меня, цветы — для лохов. Но они вроде и для лохов, но так приятно почему-то. Я зареклась от этого, а потом по чуть-чуть, с взрослением стала разрешать себе. И пришла к себе сегодняшней, у которой есть возможность постоянно перевоплощаться. Я одинаково хорошо себя чувствую в очень нарядном и в базовых трениках.
— Когда готовился к интервью, мне сказали: «Лиза готова все время говорить о собаках».
— Я по-дурацки очень люблю животных.
— Получается, собаки, а не кошки?
— Да и кошки тоже. У меня много животных: своими я считаю и тех, кого помогла пристроить. Я самая нормальная из зоошизы и самая ненормальная из обычных людей. Стараюсь поддерживать волонтеров, фонды и приюты. Восторгаюсь людьми, которые кладут на это жизнь через все «не хочу» и «не могу». Они великие. Когда стану взрослой, хотела бы более масштабно повлиять на это. Но у нас огромное количество социально незащищенных групп. Это и дети, и старики. Это хосписы и донорство. Стараюсь по чуть-чуть помогать, не могу этого не делать. Но и кричать об этом неохота: тоже перманентная попытка примерить белоснежное пальто. Но я же знаю, какие свои внутренние потребности закрываю этой деятельностью.
Я бы очень хотела, чтобы у нас были очереди в приюты — но это в утопичной картине мира, пока мы далеко от нее. Понятно, что дети — это первостепенно. Как и пожилые люди. Поэтому я решила: давайте я с собаками побалуюсь, а со всем остальным — по мере возможностей. Мне очень жаль собак, не хочу, чтобы они страдали. Я плохой волонтер, потому что он не должен быть сердобольным и эмпатичным.
— Если бы ты была собакой, то какой?
— Своей, у меня дворик. Вот говорят, что собака — копия своего хозяина. Испугаться пенечка, наорать на курьера, обрадоваться в духе «жопой нюхаю цветы», обрадоваться шмелю, хотеть сожрать ворону — это все я. Он не справляется с эмоциями, ему все интересно так, что оперативка перегревается.
— Как нашла его?
— В плане собак никогда не была снобом. Я просто люблю людей, любящих животных, вне зависимости от их происхождения. Однажды я влюбилась в собаку Варнавы. У нее длинношерстная такса по имени Биркин, очень красивый. И вот Варнава едет на съемку: в одной руке — Биркин, в другой — «биркин». Подумала, что тоже хочу гастрольную собаку, чтобы он любил путешествия и в гримерочке меня ждал. Была готова к какому-то корги. Но я в очередной раз скроллила паблики, пристраивающие собак. Но я же знаю и внутренние правила усыновления собаки. Человек может осознать, что не справляется, всегда важно проговорить испытательный срок. Есть и кризисные моменты, куча проблем. Но вместо этого я увидела собаку — и стала одержима. Написала волонтерам: «Пожалуйста, привезите завтра утром на знакомство». Люди не могут мне отказать, потому что я попечитель фонда и ответственный человек, знаю всю кухню. Мне привезли собаку — и я ее уже не отдала. Так в моей жизни появился пес по имени Мальчик. Которого я люблю неадекватной любовью. А я же работник зоосферы, призываю людей не очеловечивать собаку, это потомок волка. И головой я все это прекрасно понимаю. Такой рациональный и взвешенный человек, который дует в жопу своей псине. Но это моя бубочка — и все тут.
— Ты прошла Rap Music. Как этот опыт вспоминается из 2026 года?
— С невозможной любовью. Сейчас во мне гораздо больше уважения и благодарности к этому этапу и людям. Сейчас то время может восприниматься по-игрушечному — вся эта наивность, убегание от скинхедов. Да и я же ехала туда кавээнщицей скорее похихикать. А там все такие серьезные — окей, я и так могу. Я была еще суперзакрытым и боящимся человеком, в голове было заложено: «Не выпрыгивай, не выскакивай». Если бы Влад тогда не запомнил мою фразу про койко-место и желание попробовать поработать и не позвонил три года спустя, ничего могло и не быть. А я приехала, в итоге он выбрал 30–40 демок с болванок, мы отжали минус с тувинскими напевами у Купера, Влад при мне писал эти куплеты. Я себе уже казалась дерзкой и смелой, а он видел вот этого звереныша, которому все так страшно. Я очень люблю этот кусок своей жизни, он наивный и до слез трепетный. Я до сих пор вспоминаю какие-то вещи, которым он меня тогда поучал с отцовской позиции.
— Влад Валов — великий человек?
— В моей жизни — абсолютно точно да. Несмотря ни на что.
— Мне это интересно, потому что я застал его уже не на пике, а как одиозного героя.
— Он был одиозным и на пике. Нет такого, что он перестал быть одним и стал другим. И действительно натворил кучу прикольных и легендарных дел.
— Чему он тебя научил?
— Много рассказывал о том, как правильно тратить силы. Что к интервью надо подходить так: ты идешь говорить не с одним человеком, а сразу на огромную аудиторию. И всегда желал, что музыка была моим главным информационным поводом. Я запомнила такую фразу: «Счастливый человек выглядит счастливо, ему необязательно орать на весь мир». Это великий совет, придерживаюсь его по сей день.
Если бы не смелость Влада Валова 40 лет назад, у нас многого бы не было. Он для рэпа как Рик Оуэнс в дарк-фэшне. Вот его сейчас прикладывают: «Фу, попса, сделал нашу андермоду популярной». Но тогда и не было бы шума вокруг Margiela, не было бы потрясающих коллабов с adidas. Так и у Влада было много безумных идей, но среди них были те, которые подарили нам эпохи Bad Balance, Михея, Децла. И, дай бог, Елки.
Работа с ним — это перманентный опыт. Мы могли ехать со студии, а он звонит Элу и спрашивает: «Где сейчас джемят?» — «Там-то». — «Давай сделаем крючка». Приезжаем в условный клуб Козлова, там играют джазовые музыканты. Дает микрофон мне, берет второй, говорит: «Давай». — «Я не могу». — «Нет, могу». И все, вы уже выступаете. Он немного тип из «Одержимости».
За ним всегда было интересно наблюдать и на студии. Вот могут сидеть четыре человека, что-то долго накидывать, ты такой: «Ну прикольно». А потом садится он, накидывает пару строк — и ты уже образно куда-то проваливаешься, тебе снова 12 лет, вспомнил эту дурацкую школьную перемену и запах политых цветов. И уже ничего не можешь с этим поделать, музыка очень ассоциативна. Я всегда шкурой чувствовала, когда музыка делается не для того, чтобы сделать прикольный тречок, а из невозможности ее не делать.
— Ты прошла Rap Music, росла на трип-хопе, а к успеху пришла на массовой поп-музыке. Что ты слушаешь сейчас?
— У меня сейчас этап принятия того, что со скрипом получается слушать новую музыку. Стинга готова переслушивать сто миллиардов раз, Майкла Джексона, что-то еще. А с новым — «горшочек, не вари», изредка что-то могу зашазамить и пару раз послушать. Слушаю сейчас Нелли Фуртадо и другую музыку нулевых. Собственно, этим и вдохновляемся, оно и слышно.
— Как для тебя с годами изменились концерты?
— Я стала проще к ним относиться и отпустила свою тревожность. И получаю от этого неимоверный кайф. Потому что еще не в деменции и в себе. Голос по-прежнему пластичный и послушный. Моя банда отлично справляется с нашими экспериментами в аранжировках. Знаю, что можем еще лучше, потому что нет предела совершенству. Но сейчас у нас правда прикольная программа.
— По ходу разговора ты сказала, что артист не должен быть ролевой моделью для своего слушателя. А кем должен?
— У артиста должна быть задача. Вне зависимости от того, обозначает он ее сам или нет, артист закрывает какую-то потребность слушателя. Но я свою задачу давно определила, это касается в том числе концертов. После моих выступлений должно становиться больше надежды и меньше сомнений. Я люблю музыкальные эмоциональные качели: порадоваться — страдануть — и так по кругу. Я вряд ли поменяю жизнь человека, но хотела бы делать человека на полтора часа счастливее. Чтобы он потом с ощущением полного вдоха шел жить свою жизнь от четверга до четверга. Как и я.