В 1887 году Илья Репин пришел в Третьяковскую галерею, пока хозяина не было в Москве. Он заявил хранителям, что Павел Третьяков разрешил подправить лицо вернувшегося из ссылки народовольца в уже законченной и выставленной картине «Не ждали». Затем перешел к «Ивану Грозному и сыну его Ивану», где изменил тон лица царя, а на «Крестном ходе в Курской губернии» сделал фон пыльнее. Уехав в Петербург, Репин отправил Третьякову отчет о правках, заодно раскритиковав развеску чужих полотен. Тот, если верить легенде, пришел в ярость.
В этой истории многие творческие люди могут узнать себя. Музыканты часто возвращаются к уже записанному альбому, режиссеры — к смонтированному фильму, писатели — к опубликованному роману, чтобы внести несколько правок в, казалось бы, завершенное произведение.
«Ну кто так пишет?»
Алексей Поляринов правит свои книги при каждой возможности. «Я постоянно что-то правлю и переписываю в новых изданиях. Чаще всего — неточности или неудачные формулировки, — говорит он. — Когда книгу переиздают, редактор присылает мне файл с текстом — посмотреть, — я открываю, хватаюсь за голову — ну кто так пишет? — и начинаю доделывать, докручивать».
Речь не только о косметических правках. В последнем переиздании «Рифа» Поляринов переименовал персонаж и дописал несколько абзацев к его предыстории, а в «Центре тяжести» переработал всю вторую половину романа.
«Возвращаясь к тексту, написанному пять — десять лет назад, я неизбежно замечаю в нем множество изъянов, на которые читатели, возможно, и не обратят внимания, но автору они обычно кажутся критически важными», — объясняет писатель. В 1891 году в письме издателю Алексею Суворину нечто подобное говорил и Репин: «Каждый раз, приезжая в Москву, я что-нибудь поправляю в своих вещах — я бы их все переписал снова».
Поляринов вспоминает расхожую фразу: «Книги не заканчивают, их бросают». Этот афоризм Поля Валери, который тот сформулировал в 1933 году, повторяют многие авторы — и не только писатели. «Любой, кто снимает кино, знает: фильм никогда не закончен. Его либо бросают, либо вырывают из рук и швыряют на рынок — незавершенным», — объяснял Лукас свое стремление раз за разом переделывать и дорабатывать классическую трилогию «Звездных войн». Многократные изменения — от добавления к титрам первого фильма подзаголовка «Новая надежда» в 1981 году до переделки костюмов и озвучки для издания на Blu-ray в 2011-м — стали настолько знамениты, что им посвящена отдельная статья в «Википедии».
«Ремейк, а не ремастер»
Иногда переработка текста может быть и более капитальной. У Дмитрия Захарова в этом году вышел роман «Репродуктор(ы)» — переработанная версия его же «Репродуктора», написанного больше десяти лет назад. Много лет он отказывался его издавать на бумаге: «Я думал, что текст безнадежно устарел: то, что когда-то казалось антиутопией, потускнело на фоне отечественной реальности. Никакого намерения возвращаться к этому сюжету у меня не было — ну устарел и устарел».
В какой-то момент устаревание из проблемы стало новым условием. «Так я полагал много лет, пока вдруг не понял, что это может быть история о другом, — объясняет Захаров. — Герои ведь (как и многие из нас) — оказались оставшимися. Посмотреть на них под этим углом десять или пятнадцать лет назад я не мог — не было такого угла. А теперь это стало не только возможным, но и ценным ракурсом».
Писатель рассказывает, что акценты в книге поменялись: «В оригинальном романе говорилось о пропаганде, но само „мясо“ пропаганды и пропагандистов оставалось почти исключительно за кадром. Я решил изучить его повнимательнее. Все же пропагандисты — тоже герои нынешнего времени. Склизкие, верткие, но герои».
Масштаб переработки текста объясняет то, что роман вышел под обновленным названием: «Я сразу понимал, что потребуется ремейк, а не ремастер», — говорит Захаров. Он написал две новые большие сюжетные линии; у глав появились названия; так или иначе были переписаны истории персонажей; главная героиня сменила фамилию с Камильской на Рябинину; где-то убраны описания мира и часть предыстории героев. «В результате от оригинала осталось, наверное, меньше половины», — оценивает автор. В «Репродуктор(ах)» появилось и новое посвящение: «Моему сыну Андрею, который, надеюсь, во всё это не поверит».
В библиографии Захарова это не единственный случай: его «Кластер» издавался трижды, и каждое издание заметно отличалось от предыдущего. «Я могу возвращаться к текстам и много раз их менять. Но речь не о мелочах, не о „заклёпках“. Такое происходит, если текст должен стать другим», — говорит он, отмечая, что в «Среднюю Эдду» и «Комитет охраны мостов» после выхода он правок не вносил и не планирует.
Здание радиоузла напоминало велосипедную раму, которую уронили набок. Четыре одинаковых трехэтажных корпуса резали городскую планировку косыми линиями, никак не сочетающимися с выстроенными в шеренгу домами. Корпуса образовывали ромб и смыкались друг с другом круглыми кирпичными башнями в пять этажей. Их крыши ощетинивались каким-то невозможным количеством приемо-передающего металлолома, а на одной из башен громоздилась сетчатая антенна, пережившая, по рассказам, даже знаменитое цунами тридцатилетней давности. Окна большей частью круглые и одностворчатые. Над главным входом неоновая надпись: «Мы — пульс города».
Его здание напоминало велосипедную раму, которую уронили набок. Четыре одинаковых корпуса резали городскую планировку косыми линиями, никак не сочетающимися с выстроенными в шеренгу домами. Корпуса образовывали ромб и смыкались друг с другом круглыми кирпичными башнями в девять этажей. Их крыши ощетинивались каким-то невозможным количеством приемо-передающих штуковин, а на одной из башен громоздилась сетчатая антенна, пережившая, по рассказам, даже войну. Окна большей частью круглые и одностворчатые. Над главным входом – неоновая надпись: «Мы – нежное сердце столицы». Хоть Але никогда не приходилось видеть никакого нежного сердца в мясном, первым делом она почему-то подумала именно о нем.
«Лучше не заглядывать в напечатанную книгу»
«Желание дополнять уже написанный текст, естественно, есть, всегда существует, — говорит Вера Богданова, — поэтому я в напечатанные книги, которые уже вышли на бумаге, стараюсь не заглядывать. Один день, бывает, посмотришь — и кажется, боже, какой замечательный текст, это гениально, это шедеврально. А на второй день заглянешь и подумаешь: боже, здесь надо всё сжечь и переписать. Поэтому лучше не заглядывать». Много лет назад подобную мысль высказывал в интервью Трумен Капоте: «Я всегда немного боюсь перечитывать собственные работы — из страха обнаружить, что мои суровые критики правы».
Впрочем, Богданова тоже дорабатывала уже готовый текст. В 2024 году на сервисе «Букмейт» (ныне — «Яндекс Книги») вышел книжный сериал «Семь способов засолки душ». Последовавшая за ним книжная версия, которую опубликовала «Редакция Елены Шубиной», оказалась расширенной — к примеру, добавились эпизоды от лица Ромы. «Мне показалось, что именно для бумаги нужен какой-то другой немножко формат, когда читаешь именно глазами», — объясняет Богданова и отмечает: «Но, конечно, больше я такого стараюсь не повторять».
В сборнике эссе «Меняя мнение» британская писательница Зэди Смит рассказывает, что стремление еще немного докрутить роман свойственно многим писателям: «Я не счесть сколько раз сидела за кулисами на каком-нибудь фестивале в очереди с другими романистами, и все мы с красными ручками в руках лихорадочно правили уже изданные романы, чтобы привести их в божеский вид и выйти с ними на сцену. Досадно, но идеальное состояние ума для редактуры собственного романа наступает через два года после его публикации, за десять минут до выхода на сцену на литературном фестивале. В этот момент каждая лишняя фраза, каждая показушная бессмысленная метафора, весь балласт из глупости, тщеславия и скуки становятся жутко очевидными».
С ней соглашается Поляринов: «Мне кажется, что не существует такой вещи, как „готовый роман“. Роман может казаться тебе готовым в моменте, а потом ты откроешь книгу спустя год или пять лет и думаешь: „это катастрофа, почему никто меня не остановил?“».
По его словам, готовность романа определяется не его объективными свойствами, а волевым решением автора больше ничего не трогать. «Часто писатель отдает книгу в печать, просто чтобы избавиться от нее, вытравить из головы, потому что на определенном этапе отношения с книгой могут стать нездоровыми, — говорит Поляринов. — Я завидую авторам, которые могут поставить точку и больше никогда не возвращаться к написанному тексту — я не из таких».
