— Вы практически год как художественный руководитель Театра на Покровке. Каким оказался этот год — и совпало ли то, что получилось, с тем, что вы обещали?
— Мне радостно, что получилось ровно то, о чем я говорил на самом первом сборе труппы — а говорил я долго, часа три, дожидаясь опаздывающего руководителя. Тогда это вызывало у артистов большие сомнения: план казался нереализуемым. Но все удалось. Новый сайт, на котором наконец удобно покупать билеты. Гастроли. Ремонт за полтора месяца. Обновление репертуара — из пяти заявленных премьер состоялись все пять.
Но важнее цифр другое: за это время в театре не уволили ни одного артиста и не случилось ни одного серьезного конфликта. Творческие разногласия — да, бывают, но мы их преодолеваем в понимании друг друга. Мой профессиональный путь позволил мне повидать не самые лучшие примеры управления театральными коллективами, и моей сверхзадачей — если пользоваться термином Станиславского — было сохранить особую атмосферу театра-дома: раньше артисты здесь и жили, и играли.
Настолько, что впервые в истории театра мы проведем торжественное закрытие сезона с благодарностями — и от города, и от артистов, и от режиссеров.
— Судя по презентациям, которыми вы делились, помимо творческой части, вы выстраиваете партнерские отношения и привлекаете внешние средства. Как вообще выглядит экономика театра в 2026 году?
— У нас рост по всем измеримым финансовым показателям — больше чем на 100%. Да, можно сказать: «Вы стартовали с нуля, конечно выросли». Отчасти это правда, но «Покровка» и раньше работала, сюда ходила публика — так что дело в правильных менеджерских решениях. Например, мы увеличили коммерческую вместимость зала: снесли стационарный партер, сделали сцену-трансформер. Острой необходимости в этом не было, но итоговые цифры показали, что решение сработало: мы стали зарабатывать больше, не поднимая заметно цены на билеты.
Партнерства — это будущее театра. Тренд, который сейчас идет и по федеральным, и по московским учреждениям культуры: недостаточно просто зарабатывать, нужно искать внешнее финансирование. Можно, конечно, страдать по поводу сокращения госрасходов на культуру — а можно действовать. Сверх того, что выделяет город, я привлекаю внешнее финансирование — больше четверти городской суммы — и этим горжусь: фандрайзинг — рабочий инструмент, хотя начинать было сложно, у театра просто не было узнаваемого бренда.
— А как вы работали над этим брендом? Ведь, помимо вашего личного медийного веса, нужна была стратегия.
— Личный бренд, конечно, сработал определенным образом. Но в целом позиция большинства театров сегодня вызывает у крупных партнеров скорее опасение: идет тренд на сокращение непрофильных активов, а культура для многих ресурсодержателей как раз в их числе. Поэтому мы впервые сформулировали тезис иначе: театр — не получатель пожертвований, а партнер. Мы команда с компетенциями в креативных индустриях, коммуникациях и управлении коллективом. Система Станиславского — это ведь и инструмент мотивации: она учит артиста жертвовать выходными, выходить на сцену с температурой сорок. Для HR крупных компаний, которые ищут способы мотивировать сотрудников, это оказалось неожиданно применимым языком.
Более того, мы можем быть сильным партнером в программах корпоративной социальной ответственности — как для государственных организаций, так и для бизнеса. Мы готовы помогать в разработке таких программ не только в театральной и культурной среде, но и на стыке разных сфер. И конечно, для наших постоянных партнеров мы можем предложить специальные форматы сотрудничества, доступные только в «Покровка. Театр».
Плюс у театра есть инфраструктурный ресурс. Городские вложения позволили изменить пространство настолько, что сюда стала приходить другая, целевая аудитория — причем по-другому распределенная по возрасту.
— Расскажите об этом подробнее: аудитория помолодела?
— Сложно оценивать линейно: сюда всегда ходили школьники и зрители старшего поколения, а сейчас наконец подтягивается средний возраст — условно, от тридцати пяти. Это интеллигентная молодежь, которая хочет интересно провести досуг. Но сегодня мы конкурируем за это внимание не с другими театрами, а с сериалами — да и вообще с любым видом досуга. Классическая театральная публика — это, увы, уже скорее серебряный возраст, а для борьбы за внимание молодежи приходится применять совсем другие инструменты, в том числе в соцсетях.
Причем это уже осознанная аудитория: люди театра, лидеры мнений, те, кто реально следит за тем, что мы делаем. Нам не нужны были подписчики ради цифры — нужна была лояльная аудитория, которую можно удерживать.
— Раз мы заговорили про деньги, хочу спросить про ценовую политику в театральной Москве в целом. Билеты дорожают, зрители жалуются на недоступность театра. С чем это связано и какую политику выстраиваете вы?
— Экономическая ситуация складывается так, что люди объективно будут реже ходить в театр, — мы уже видим это падение интереса, и дальше оно будет усугубляться. Федеральным театрам заметно сократили финансирование, и у любого руководителя тогда возникает дилемма: где искать деньги? Добросовестные пытаются найти баланс между зарплатами, качеством продукта и ростом цен, ищут дополнительные источники дохода. Но многие выбирают более простой и непопулярный путь: раз все равно покупают — поднимаем цены.
Московским театрам финансирование на 2027 год не срезали, и мы за это благодарны городу и лично мэру. Но инфляцию никто не отменял — мы тоже видим ее в магазинах. Поэтому мы предложили инструмент — возможность для зрителя добровольно поблагодарить людей театра. Мы стали первым театром, который это сделал, — фактически часть ответственности за финансовую устойчивость учреждения передали зрителю. И, как ни удивительно, зритель откликнулся: люди были готовы поддерживать труппу.
— Насколько понимаю, у этой инициативы была и обратная реакция?
— Да, сейчас проект временно приостановлен: он вызвал неоднозначную реакцию внутри отрасли. Нашлись те, кто счел это чем-то вроде попрошайничества, оскорбляющего саму природу нашего служения. При этом за нас заступилось много директоров театров, деятелей искусства, выступил в поддержку и Артемий Лебедев. Для сравнения: в британской системе финансирования театры формально негосударственные, но получают поддержку в том числе через лотерею — граждане инвестируют в культуру, зная, что доходы распределяются между театрами. Мы предложили похожий по духу инструмент и сейчас дорабатываем формулировки, чтобы ни у кого не осталось сомнений. Возможно, мы поспешили с запуском и стоило заранее получить больше экспертных оценок — это я как руководитель, принимающий решения, не оценил до конца имиджевые риски. Но моя труппа живет здесь и сейчас, и я предпочитаю действовать, а не сокрушаться о том, как все плохо.
Что касается перспективы, в 2027 году мы входим в новый этап конкуренции с такими игроками, как Театр Вахтангова или Театр Наций: у людей будет меньше возможностей ходить в театр, и решать, куда пойти, они будут еще избирательнее. Значит, нужно уникальное предложение.
— Расскажите подробнее о репертуарной трансформации: что уже произошло за этот год и что планируете дальше?
— У «Покровка. Театр» богатая судьба. Когда-то, при Сергее Николаевиче Арцибашеве, это был главный камерный театр страны — спектакли получали государственные премии как лучшие вообще, не только среди камерных. Потом были разные периоды — более киношный, камерный формат при Геннадии Викторовиче Шапошникове, поиск особого режиссерского языка при Михаиле Радиевиче Милькисе, который, впрочем, не нашел большого отклика ни у сообщества, ни у зрителей.
Моей задачей было привлечь и удержать публику: заставить ее захотеть вернуться. Поэтому мы сделали ставку не на поиск собственного авторского языка, а на яркие, выразительные, недешевые в производстве спектакли — своего рода театральные хиты. Первой премьерой стал готический водевиль по пьесе «Упырь», где мы впервые для «Покровки» применили мультимедийные технологии. Пришлось полностью поменять состав технической службы: команда просто не сталкивалась с такой сложностью постановок. По моим меркам, это еще не самый сложный формат, далеко не Роберт Уилсон, но для местной команды это было серьезным вызовом. «Анна Каренина» уже ближе к Уилсону — и нынешняя команда с этим справляется.
— При этом вы сами выходите на сцену как актер — но только в независимом проекте «Гамлет», а не в спектаклях родного театра. Осознанное решение?
— Абсолютно. Полтора месяца ремонта, полная перезагрузка репертуара, поиск ресурсов, партнеров, спонсоров — этим я занимаюсь буквально каждый день, и наружная реклама театра не прекращается только потому, что я лично этим занимаюсь. Чтобы выпустить достойный спектакль там, где ты сам художественный руководитель, нужно время, а его у меня попросту нет. Я не ставлю себе категоричных ограничений: если появится режиссер с интересным предложением и у меня найдется время — почему нет. Понимаю, что моя медийность могла бы работать на продажи, но не хочу гнаться за двумя зайцами и остаться ни с чем.
— А с этической точки зрения позволяете себе встроиться в сцену, которой сами управляете?
— Это допустимо: так делают и Владимир Львович Машков, и Сергей Витальевич Безруков. У них, как и у меня, есть для этого и соответствующее образование, и время.
— Тогда — про «Гамлета». Проект получился авангардным по форме и по-настоящему вирусным: он попадался мне в ленте еще до нашего знакомства, разошелся на мемы.
— Предложение поступило еще два сезона назад: площадка «Новый Манеж» к тому моменту уже сложилась как пространство для частных театральных проектов и это было время, когда я мог позволить себе творческий эксперимент. Признаюсь честно: я согласился, не перечитав «Гамлета» заново, помня текст еще со студенческого экзамена по Шекспиру, освоенного за одну ночь. Когда я по-настоящему вник в сюжет, понял, что мне будет непросто чисто по-человечески: слишком многое перекликалось с моей реальной жизнью.
Но дело не в этом. Я выхожу на сцену не ради личного высказывания, а потому, что верю в идею Станиславского: играя здесь и сейчас, мы можем изменить жизнь человека на другом конце земли.
Ради этого я играю. А то, что это оказалось интересно молодежи и разошлось на мемы, — вдвойне приятно: пусть лучше мемом станет моя роль, чем критика самого спектакля.
— У вас нет личных страниц в соцсетях — при том, что вы медийный и современный человек. Почему?
— Прежде всего у меня действительно нет времени вести соцсети на том уровне, на котором это стоило бы делать. А что касается конкретно инстаграма* — я ушел оттуда, когда с этой платформой публично простился мэр Москвы, мой непосредственный работодатель по контракту с городом. Я с ним солидарен и не жалею об этом решении: для меня это не политическое высказывание, а вопрос фокуса внимания. Если ты хочешь оставить настоящее наследие, стоит вкладывать время не в «нолики и единички», у которых, по сути, нет материальной основы, а в то, что останется: спектакль, просветительский проект, что-то осязаемое.
— Получается, вы в каком-то смысле обогнали тренд на цифровой детокс: сейчас многие все активнее говорят об осознанном потреблении контента и тянутся к офлайну.
— Я бы не сказал, что цифровая среда всем надоела — скорее люди стали задумываться о последствиях: определенные прогнозы уже есть, и они не радужные, и никому не хочется быть частью того, что летит в пропасть. Отсюда и растущая осторожность по отношению к «быстрому дофамину». В «Анне Карениной», кстати, я выстроил весь образный ряд через шахматы: минимум реквизита, но каждое движение осмысленно, как ход. Это ведь и есть история героини: она могла просчитать последствия своего поступка, а вместо этого сочла, что сама ценность — в движении, без оглядки на то, что будет дальше. Я никого не осуждаю и не знаю правил жизни, но убежден: свое время — самое ценное, что у человека есть, и бездумно тратить его на бесконечное потребление — не лучшее решение. Мы уже стоим на пороге серьезных изменений в когнитивных способностях человека.
— Возвращаясь к музыке, расскажите про ваш камбэк с проектом «БиС». Он был очень популярен в нулевые, но почему перезапуск, если можно так выразиться, происходит сейчас?
— История возникла спонтанно, без долгого планирования. Влад [Соколовский], который никогда не был для меня посторонним человеком, пришел на премьеру и дал послушать свою песню — я не дослушал ее до конца, но сразу понял, что это песня для «БиС». Дальше было выступление на его сольном концерте с сильным откликом публики, потом клип, потом еще одна песня — и мы решили попробовать концерт. Сейчас это уже серия концертов, хотя о планах и целях самого Влада мне говорить не с руки — это его территория.
Для меня музыка — непрофессиональная часть жизни, я осознанно вышел из этого контура, все внимание сосредоточено на театре. Это хобби и возможность говорить с очень широкой аудиторией — те песни, что пишет Влад, несут правильные ценности: взаимовыручку, прощение, поддержку. В театре такими темами до миллионов не достучишься.
— То есть это скорее эпизодическая история, не регулярная?
— Пока концерты забирают у меня слишком много времени графика — а на носу выпуск «Анны Карениной» с мультимедиатехнологиями, которых еще никто не видел. Но, по счастью, Влад сейчас уезжает в отпуск (в отличие от меня — отпусков у меня, увы, нет), и это отличная возможность заняться второй очередью ремонта театра и перезапуском «Нового Манежа» — теперь это будет не площадка для частных театров, а полноценный мультимедиатеатр в центре Москвы. А когда Влад вернется — видимо, снова начнется битва за расписание.
— А в бизнес-смысле это проект Влада, без вашего продюсерского участия?
— Абсолютно точно: у меня контракт с городом и предпринимательской деятельностью заниматься я не могу в принципе. Традиционно Влада поддерживает лейбл Zion Music, но в какие юридические отношения они вступают — я не в курсе и сам ни в каких подобных договорах не участвую.
— То есть сама эта музыкальная история для вас совсем некоммерческая?
— Нет, гонорары за концерты мы, конечно, получаем: исполнительские виды деятельности для художественного руководителя не под запретом. Здесь есть оговорка: скажем, Олег Евгеньевич Меньшиков, будучи худруком театра, выходит на сцену и получает за это вознаграждение, и это не противоречит его статусу. Петь на сцене — тоже, очевидно, исполнительская деятельность.
— Слышал версию, что вы якобы против того, чтобы артисты выходили на поклон. Это правда?
— Первый раз слышу — и мне даже приятно, что обо мне уже придумывают легенды, значит, скоро стану совсем «народным». На самом деле все наоборот: если мы доработаем проект поддержки людей театра, «Покровка» станет одним из немногих театров, где на поклон будут выходить все, кто причастен к спектаклю, — гримеры, художники по свету, реквизиторы. Вдруг вам особенно понравился грим — почему бы не поблагодарить и этого человека тоже. Ограничивать артистов я не вправе — а вот сам кланяться не люблю: это всегда было чуждо мне по духу. Я осознанно ушел со сцены в свое время и не очень хотел возвращаться: мне, признаться, не нравится, что меня снова стали узнавать на улицах. Я всегда стремился быть именно режиссером: говорить с публикой через воплощение своего внутреннего опыта, а не через собственное присутствие на сцене.
— При такой осмысленной, но очень нелинейной траектории актерское образование, режиссура, менеджмент — вы будто шли к этой профессии разными тропами.
— В пятнадцать лет, когда я поступал в ГИТИС, на режиссуру меня бы просто не взяли: по традиции туда идут люди с определенным жизненным опытом. Поэтому сначала было актерское. Потом возник профессиональный вызов: нужно было выстроить бизнес-модель театра, где я тогда работал, и компетенций не хватало — отсюда второе высшее, переподготовка на менеджера театрального производства. Дальше я стал художественным руководителем городского учреждения культуры — и снова не хватало знаний, добавилось образование как директор театра. Когда я все же решил получить и режиссерское образование, ректор одного крупного вуза, с которым мы дружим, сказал: «Дима, вам уже поздно учиться: вы уже ставите — вот и ставьте, жизнь всему научит». Показался дельным совет — в конце концов, свои десять тысяч часов практики я, наверное, уже отработал.
Четвертым по счету стало образование «художественный руководитель театра» — снова в родном ГИТИСе, с сильнейшими лекторами и наставниками. Одним из таких опытов стала возможность поработать за кулисами МХТ им. Чехова в команде с Мариной Станиславовной Брусникиной — я очень созвучен тому, как она работает с творческим коллективом и ради каких целей это делает. В итоге я пришел в ту точку, где нахожусь сейчас, — и до трети того результата, которого хочу достичь именно в «Покровке», мне еще далеко.
— Какая она — ваша большая мечта для театра?
— Когда я только пришел, в театре ходила невеселая шутка: «В каком театре вы работаете?» — «На Покровке» — «А это где?». Театр оставался за контуром зрительского и отраслевого интереса. Сегодня, подводя итог первому сезону, могу сказать: про нас как минимум знают, нас обсуждают, нас даже ругают — и это уже неплохой результат. Но я хочу, чтобы, когда люди слышали «Покровка. Театр», сразу понимали, о чем речь, — не только рационально, но и на эмоциональном, творческом уровне. Это требует времени, за один сезон такого не добиться. Надеюсь, что через три сезона название театра станет своего рода нарицательным — в самом позитивном смысле. Над этим я и буду продолжать усердно работать.
— И напоследок: правда ли, что вы не жалуете кино и сериалы?
— Не могу сказать, что не люблю сериалы, — скорее у меня просто нет времени много их смотреть и я избирательно отношусь к тому небольшому объему, на который выделяю внимание. Есть свои любимые вещи из девяностых и нулевых, к которым я возвращаюсь: «Твин Пикс» я, кажется, пересматривал столько раз, что сбился со счета, так же, как сериалы «Пуаро», «Карточный домик» и «Американская история ужасов». Если сериал сразу не увлекает — я не буду досматривать через силу. А из телевизионных форматов мне искренне интересны проекты Константина Ивлева.
— У вас был и профессиональный опыт участия в киноиндустрии, но, как я понимаю, не задалось?
— Да, совершенно верно: с самим кинопроизводством у меня не сложилось, хотя это тоже было осознанным выбором. К моменту прихода на «Фабрику звезд» я уже снимался в главных ролях на федеральных каналах, но процесс создания кино оказался мне творчески не близок — пробовал даже как режиссер, тоже не мое. Мне не близка сама технологичность процесса: когда я пытался работать с артистом через плейбэк и рацию, я просто не понимал, как это выстраивать, — мне важно находиться рядом, в моменте. Понимаю, что современное кинопроизводство иначе просто не работает, — но это разрушительно для меня лично.
При этом я уверен, что у исполнительских видов искусства сегодня шансов больше, чем у кино в его нынешнем виде: технологии развиваются так быстро, что уже сейчас обычный человек без профильного образования способен собрать через нейросети вполне достойный кинопродукт. Что будет через пять–десять лет, даже сложно представить: вероятно, мы придем к тому, что сценарий и даже актерский состав можно будет формировать по запросу, исходя из контрактов, заключенных на той или иной платформе. Так что, мне кажется, я в свое время сделал правильный выбор, направив все профессиональное внимание в театр.
* Instagram принадлежит Meta, признанной в России экстремистской организацией, ее деятельность в стране запрещена.