Дэвид Хокни имел все шансы не дожить до четырех.
Ночью 31 августа 1940 года немецкий бомбардировщик сбросил несколько бомб на английский Брэдфорд. Трехлетний Дэвид вместе с семьей и соседкой прятались под лестницей. Мальчик услышал свист приближающегося снаряда и голос брата Филипа: «Мама, помолись за нас». Лора Хокни взяла в руки коробочку, в которой хранились карточки с библейскими стихами — и тут взрыв швырнул ее вперед. Снаряд уничтожил здание в конце улицы, по всей улице вылетели стекла — нетронутым остался только дом номер шестьдесят один. До конца жизни Лора была уверена, что именно «коробочка обетований» спасла их. А Дэвид, надо полагать, получил первый и главный урок: надо ценить жизнь. Love life.
Своим неповторимым стилем (почти нет фотографий, где он не был бы самым ярким человеком в кадре) Хокни был обязан отцу. Простой бухгалтер из депрессивного промышленного городка, Кеннет Хокни был главным щеголем в округе. У других мужчин был особый выходной костюм для воскресенья — Кеннет носил свой каждый день, отбеливая черневшие от смога воротнички зубной пастой, обклеивая бабочки яркими бумажными кружочками, и до блеска начищая туфли. Особой гордостью была коллекция тростей в духе Чаплина. Отец наставлял Дэвида: «Не бери в голову, что думают соседи». Кажется, и эту максиму мальчик усвоил крепко.
«У меня есть Брэдфорд, — патриотично говорил Хокни своему старому другу, американскому художнику Рону Б.Китаю. — Этого у меня не отнять». Но по-настоящему талант британца раскрылся, когда он, закончив с золотой медалью Королевский колледж, переехал в США. Он уже бывал там — и вернулся домой в белых туфлях, со свежеприобретенной привычкой курить сигары и выкрашенный в блонд. Но именно поездка 1963 года стала знаковой: Хокни снова отправился в Нью-Йорк, а вскоре обосновался в Лос-Анджелесе. Здесь появились картины, которые знают все: «Пластмассовое дерево и сити-холл», «Калифорнийский коллекционер» и — плюх! — «Большой всплеск».
У творчества Хокни тысяча лиц, но именно в Америке он нашел один из образов, которые навсегда стали ассоциироваться с его именем: калифорнийские бассейны, которые поразили художника, еще когда он из иллюминатора увидел на земле сетку голубых прямоугольников. Банальные вроде бы предметы экстерьера Хокни писал как никто до него. Пожалуй, помогало как раз то, что он был родом из хмурой английской провинции. Арт-критик Кристофер Найт так описал «Большой всплеск»: «Нежный портрет пустого хорошего существования под калифорнийским солнцем, какой мог написать только иностранец». А Рон Б.Китай ставил хокниевскую Калифорнию на один уровень с хопперовским Нью-Йорком:
Сам Хокни объяснял свое увлечение бассейнами так: вода в бассейне прозрачна — в отличие от речной, которую видишь только с поверхности. Рисовать прозрачность интересно графически. А еще интереснее — попытаться остановить мгновенье и зафиксировать всплеск воды, длящийся не больше пары секунд. Подражая водным этюдам да Винчи, Хокни две недели выписывал этот всплеск маленькими кисточками и тонкими линиями — и получившаяся картина, как бы ни был банален ее сюжет, не может не впечатлять зрителя.
Непохожий для неподготовленного зрителя на классических художников, Хокни на самом деле был — и чувствовал себя — прямым наследником европейских мастеров XVII века. «Можно часами стоять в музее перед Рембрандтом — и все равно провести за разглядыванием меньше времени, чем он провел за письмом: наблюдением, наслоением наблюдений, наслоением времени», — рассказывал он — и фамилию великого голландца легко можно заменить на фамилию самого Хокни. А на вопрос «Почему у вас такая странная перспектива?» художник отвечал встречным вопросом: а с чего мы вообще взяли, что мир выглядит как фотография? Он с иронией замечал, что плоская фотография может более или менее правдиво передать разве что другую плоскую поверхность — скажем, если сфотографирована хорошая картина.
«Вы замечали, — вспоминал его слова писатель Лоуренс Вешлер, — что, когда смотришь на что-то вблизи, иногда закрываешь один глаз — то есть превращаешь себя в камеру? Иначе все начинает плыть; удержать в зрительном пространстве становится трудно. Кубисты, знаете ли, не закрывали глаза. Люди жаловались на Пикассо — как он, мол, искажает человеческое лицо. Я не думаю, что это вообще искажения. Вот, например, чудесные портреты его возлюбленной Мария-Тереза Вальтер, которые он писал в тридцатых; он должен был провести с ней часы в постели, совсем близко, разглядывая ее лицо. Лицо, на которое смотришь так, действительно выглядит иначе, чем лицо, увиденное с расстояния пяти-шести футов. Со взглядом, щеками, носом происходят странные вещи — замечательные инверсии и повторения. Кажущиеся „искажения“ появляются — но они не могут быть искажениями, потому что они реальность. Эти картины — о таком „близком видении“».
Вот и взгляд самого Хокни не был искаженным — наоборот, он видел больше, чем многие из нас.
Дэвид Хокни имел все шансы не дожить до пятидесяти.
Когда он покидал Англию, быть гомосексуалом* там было преступлением: уголовное наказание за контакты между мужчинами начали отменять только в 1967 году (как раз когда он писал «Большой всплеск»). И в более открытой Калифорнии Хокни дышалось куда свободнее. «Я вдруг почувствовал себя частью богемного мира, — вспоминал он, — мира искусства, поэзии и музыки. Я ощущал глубокую принадлежность к нему, а не к какому-то другому образу жизни. Наконец я чувствовал, что нашел свое место».
В восьмидесятые богемный круг Хокни стал выкашивать эпидемия СПИДа. Художник потерял десятки знакомых, в том числе близких. Но его художественным ответом было не показное горевание — наоборот, картины стали только ярче. «Я не тот человек, который впадает в отчаяние, — говорил он. — То есть я не наивен. <…> Мы получаем лишь проблески, крошечные мгновения, вот и все. Но их достаточно. Порой я чувствую себя невероятно одиноким, особенно когда не работаю. Импульс может уйти, просто иссякнуть. Но как только берусь за работу — одиночество исчезает». Некоторые критиковали художника за то, что он не работает в своем творчестве с темой СПИДа напрямую, другие считали эту критику беспочвенной. «В любом случае само обвинение абсурдно, — писал Лоуренс Вешлер в книге „Верный жизни. Двадцать пять лет разговоров с Дэвидом Хокни“. — Как иначе понять внезапный всплеск мотива пустых (опустевших) комнат в его картинах того времени или постепенное исчезновение лениво слоняющихся юношей как центрального мотива его работ?»
В эти годы особенное значение приобрела давняя привычка Хокни подписывать письма друзьям неизменным «Love Life» — часто выведенным ярким цветным карандашом.
Хокни еще в молодости начал работать с театром, но именно в восьмидесятые на несколько лет сконцентрировался на этом виде искусства, превратившись в мировую звезду театрального дизайна. Его главным хитом стала опера «Тристан и Изольда», для которой художник разрабатывал декорации, костюмы и свет, перенося свои живописные эксперименты с пространством на сцену. Специально для этой постановки в театре установили новое компьютеризированное световое оборудование, и Хокни сам программировал световые партитуры, заставляя декорации менять оттенки и пульсировать в такт вагнеровской музыке. По наследству художник получил раннюю глухоту, и чем тише становился его мир («Я больше не слышу низких нот, — вздыхал Хокни в начале девяностых. — Виолончель: знаю, что она там есть, помню ее, но не слышу»), тем ярче вспыхивало творчество.
Дэвид Хокни дожил до восьмидесяти восьми.
«Изощренный художественный мир склонен вести себя так, будто Пикассо умер около 1955 года, хотя он прожил еще почти двадцать лет, — рассуждал он, когда ему самому не было и пятидесяти. — Здравый смысл подсказывает, что художник такого масштаба — единственные, с кем его можно сравнить, это Рембрандт, Тициан, Гойя, Веласкес — не проводит последние двадцать лет жизни, повторяя самого себя. Возможно, труднее разглядеть, что он делает. Но до самого конца он остается безусловно величайшим рисовальщиком XX века, художником с наиболее чутким и пытливым глазом, с наиболее гибкой и изобретательной рукой». И снова кажется, что Хокни, заглядывая в будущее, говорил про самого себя.
Многократно переизобретавший себя на протяжении всей карьеры, в начале нового века Хокни вернулся в Йоркшир и вскоре сменил кисти на «Кисти»: приложение Brushes. Сперва на айфоне, затем на айпаде он начал рисовать пейзажи, в которых непосредственность ребенка соединялась с мастерством его любимого Тёрнера. На экране эти работы выглядят не очень впечатляюще, но на выставках они, окружая зрителей, так завораживали, что потом было странно выходить на улицу: неужели реальность не полна этих удивительных оттенков? Или полна — но нужно быть Дэвидом Хокни, чтобы увидеть их и суметь нам показать?
В марте 2020 года мир начал закрываться на локдаун: набирала обороты пандемия, и многим из нас наивно казалось, что это самое страшное событие, с которым нам предстоит столкнуться. Тогда оно действительно внушало тревогу: непонятная зараза распространялась все шире, границы закрывались, пройдет еще немного времени — и у каждого обнаружатся знакомые, чьи жизни унесет болезнь. Но Хокни было не привыкать к трагедиям — и к тому, что красота не исчезает в самые темные времена. Тогда, в первые дни локдауна, он нарисовал нарциссы в нормандском саду и отправил рисунок друзьям, подписав: «Помните: весну не отменить».
* Верховный суд России признал «Международное общественное движение ЛГБТ» экстремистской организацией и запретил его в РФ.