Пикассо в Эрмитаже, а «Идиот» на сцене БДТ: что рекомендовала бы «Афиша» 70 лет назад

В 1954 году Илья Эренбург опубликовал повесть «Оттепель». Со смерти Сталина прошел только год, но книга уже поражала смелостью. Герои переживали из-за того, что «говорят одно, но живут по-другому», обсуждали дело врачей и получали шанс побывать за границей. Финал ознаменовала оттепель — как климатическая, так и в социальной и политической жизни. С легкой руки Эренбурга это слово навсегда ассоциируется с той эпохой.

В KGallery «оттепель» рассматривают как анемойю — время, в котором большинство из нас хоть и не жили, но испытывают по нему ностальгию. По мнению кураторов, подобные чувства у многих современных молодых людей вызывают фильмы Данелии и Параджанова, ранние стихи Бродского и другие составляющие культурного кода прошлого.

Код складывался постепенно из событий и явлений, поразивших современников. Поэтому через картины, рисунки, книжные иллюстрации, рукописи и другие артефакты семидесятилетней давности об «оттепели» рассказывают в залах галереи. Специально к выставке Евгений Водолазкин написал дневник ленинградского молодого человека, который делится впечатлениями об увиденном. Некоторые отрывки из него вы также найдете в этом тексте. 

«Понятие „оттепели“ в большей степени ассоциируется с Москвой: с образами столичных улиц и основными событиями, которые там происходили. Но так как галерея находится в Петербурге, и в проекте принимали участие локальные институции и петербургские коллеги, хотелось сконцентрироваться именно на Ленинграде.

Для молодого поколения важной частью этой эпохи стала вовлеченность в культурную жизнь, иногда даже больше, чем в собственную повседневность. Отсюда возник раздел „Культурная жизнь“, наполненный событиями, связанными с ленинградской культурой». 

«Мы выбирали события, соблюдая два принципа. Во-первых, было важно, чтобы событие или случай относились к определенному виду искусства, чтобы на выставке нашлось место для разговора и о живописи, и о поэзии, и о театре, и о музыке. Так, за музыку отвечают гастроли Ива Монтана в СССР, а за театр — постановка „Идиота“ в БДТ. Во-вторых, мы стремились сделать акцент на Ленинграде. „Оттепель“ в первую очередь ассоциируется с известными московскими мероприятиями. Например, с VI Всемирным фестивалем молодежи и студентов и Американской национальной выставкой в „Сокольниках“. По этой причине на экспозиции рассказывается о выставке Пикассо в Эрмитаже, но не в ГМИИ имени Пушкина, откуда она в Ленинград и приехала». 

Из дневника ленинградского молодого человека: 

«Сегодня, 27 февраля 1956 года, я решил вести дневник. Почему сегодня? Потому что в дневник записывают выдающиеся события. Сегодня — именно такое. Папа принес с работы закрытый доклад Хрущева. „О культе личности Сталина“ называется. С ума сойти! Еще вчера мне это казалось невозможным. Да всем казалось невозможным, не только мне».

Осенью и зимой 1956 года советские музеи показали «крамолу» — нереалистичное искусство, которое еще вчера подвергалось гонениям. В СССР привезли первую выставку Пикассо. 

За встречу с «отцом кубизма» советские зрители должны благодарить Илью Эренбурга. Писатель числился председателем Общества друзей науки и культуры Франции и лично знал художника. Для показа в Москве и Ленинграде Эренбург выпросил у Пикассо сорок (!) картин. Еще несколько работ находились в коллекции писателя, а также у режиссера Сергея Юткевича, их также одолжили для выставки. Наконец, Пушкинский музей и Эрмитаж достали свои шедевры из национализированных собраний Сергея Щукина и Ивана Морозова. Так получилась масштабная выставка-ретроспектива. 

Пикассо был открытым коммунистом и автором «Голубки», ставшей символом борьбы с фашизмом, поэтому его удалось «продать» советской власти. Позднее, в 1962 году, авангардисту даже присудили Ленинскую премию. Награду вручал Эренбург, специально прилетевший ради этого во Францию. 

Вернемся в 1956 год, когда картины художника прибыли в СССР. Ломаные линии и непонятные сюжеты ошеломили публику. Даниил Гранин в книге «Причуды памяти» вспоминал, как в Эрмитаже не утихали споры. Зрители ругались, кем считать художника — «гением или психом». 

«В моем представлении подобное событие должно было произвести ошеломительное, масштабное и однозначно положительное впечатление на всех. Но когда мы открыли книгу отзывов той выставки, сохранившуюся в Эрмитаже, оказалось, что это далеко не так: многие были шокированы, многим не понравилось».

Из дневника ленинградского молодого человека: 

«2 декабря 1956 г. 

Сегодня для меня был знаменательный день — я позвал Раю на выставку Пикассо в Эрмитаж. Папа рассказывал, что Пикассо уже показывали в Москве, было очень много народу, все толпились на улицах, событие! Не хотелось звать Раю просто погулять, хотелось поразить. Долго расспрашивал папу про Пикассо, будто бы он сам знал не много, сказал только, что Пикассо художник-коммунист. 

У нас тоже было не протолкнуться. Около часа мы стояли в очереди, потом в толпе на выставке. Рая много молчала, а я и сам не знал, что сказать по поводу картин, тогда и выпалил: „Рая, Пикассо — коммунист“. Будто бы оба не до конца поняли, что это значит». 

На рубеже 1957–1958 годов Георгий Товстоногов изменил историю советского театра, представив зрителям сценическую версию романа «Идиот». За два года до описываемых событий Товстоногов возглавил Большой драматический театр. С конца 1930-х институция находилась в кризисе: худруки сменялись один за другим, а зрители все меньше интересовались постановками. Этой сцене срочно требовался хит. 

Режиссер давно мечтал поставить спектакль по Достоевскому, но когда взялся за работу, проект не складывался. Заведующая литературным отделом БДТ Дина Шварц вспоминала: главной проблемой стали поиски актера на роль князя Мышкина. Как-то Товстоногов посмотрел фильм «Солдаты», где одного из героев сыграл малоизвестный артист Иннокентий Смоктуновский. «У него глаза Мышкина!» — воскликнул Товстоногов.

Премьера состоялась в Новый год — 31 декабря 1957 года, и вскоре уже весь Ленинград пытался достать билет на постановку. «Может, это покажется нескромным, но большего успеха в драматическом театре я никогда не встречал. Как вы думаете, сколько аплодировали в самый удачный спектакль? Тридцать две минуты. Это было утомительно, но приятно», — вспоминал Смоктуновский. Актер проснулся знаменитым: когда он шел по улицам города, останавливались машины. 

Критики и зрители отмечали актерскую игру, а еще созвучность постановки времени. В версии Товстоногова князь Мышкин был самым здоровым и нормальным человеком в сошедшем с ума мире.

В 1960 году из-за разногласий с режиссером и активных съемок в кино Смоктуновский ушел из БДТ. Мышкина он играл снова только на гастролях в Великобритании и Франции, куда отправляли лучшие советские спектакли. Товстоногов сделал новую редакцию «Идиота», но это уже совсем другая история. 

Из дневника ленинградского молодого человека: 

«3 февраля 1958 г.

Сегодня нас отпустили с уроков. Вернее, как отпустили — их вообще не было! Все потому, что всем классом мы ходили на спектакль. Да еще на какой! „Идиот“ по Достоевскому в БДТ. Накануне папа объяснял, как мне повезло. Оказывается, на эту постановку невозможно попасть: народ валит толпами. Очереди сумасшедшие». 

В середине XX века Ив Монтан и Симона Синьоре считались звездами мировой величины. В 1953 году Синьоре получила премию BAFTA, а в 1960-м – «Оскара». Монтан также снимался как во Франции, так и за рубежом, а его мягкий голос звучал из радиоприемников по всему миру, пробиваясь и за железный занавес в СССР. 

Как и многие представители французской интеллигенции, Ив Монтан и Симона Синьоре не скрывали левых взглядов. Зимой 1956–1957 года они стали первыми международными звездами, посетившими Москву, Ленинград и Киев. Визит едва не сорвался: незадолго до гастролей советские власти подавили восстание в Венгрии, введя в страну войска. Переводчица французских артистов Надежда Нечаева вспоминала: Монтан не упустил шанса задать неудобные вопросы о ситуации Хрущеву. Вместо прямого ответа тот начал вдруг пересказывать ему содержание своего доклада на XX съезде КПСС. 

Простые зрители не знали о том, что творилось за кулисами, а просто радовались приезду звезд и пытались урвать билеты на концерт или хотя бы купить пластинку. 

А Синьоре и Монтан потом еще вернулись в СССР, в 1963 году они стали почетными гостями Московского международного кинофестиваля. 

Из дневника ленинградского молодого человека: 

«31 декабря 1956 г.

До встречи Нового года — несколько часов. Все ужасно взволнованы. Мама бьется с нашими соседками за место на кухне: не все салаты еще готовы. У мамы почти истерика. Меня заставили резать вареную морковку (ненавижу вареную морковку). Всех спас папа! Он ворвался на кухню с диким воплем: достал! Мы (я и мама) ринулись в нашу комнату — папа достал пластинку с записью концерта Ива Монтана. Сейчас он в СССР — дает концерты в Москве, Ленинграде и Киеве. Выступает и в филармониях, и на заводах. Только как попасть на его выступление? Сегодня мне было неважно, услышу ли я Монтана вживую или нет — у нас есть пластинка. Папа закружил маму в вальсе под „Je t’aime“. Я обязательно выучу французский и буду петь эту песню родителям в переводе. А они будут танцевать. Такой Новый год! Без морковки в салате, зато самый веселый из тех, что я успел встретить!»

Несмотря на отсутствие рекламы, зимой 1968 года в ленинградском Доме писателя было не протолкнуться. Сарафанное радио сработало четко: вся творческая интеллигенция города собралась, чтобы познакомиться с экспериментальным искусством. Здесь можно было увидеть выставку художника-абстракциониста Якова Виньковецкого, а также послушать молодых литераторов. 

«Он уже три года как вернулся из ссылки, но встречали его так, будто он только что появился здесь чуть ли не в кандалах», — рассказывал писатель Валерий Попов, присутствовавший на вечере.

Для молодых авторов будто бы не существовало советской власти — в воздухе витало ощущение полнейшей свободы. Но, как отмечает историк Лев Лурье, вечер стал для послевоенной ленинградской литературы роковым. Три писателя — Валентин Щербаков, Николай Смирнов и Николай Утехин — отправили донос в ЦК КПСС, где назвали вечер творческой молодежи «хорошо подготовленным сионистским художественным митингом», намекая на еврейское происхождение некоторых выступающих. Годом ранее СССР разорвал дипломатические отношения с Израилем из-за Шестидневной войны. Обвинения в сионизме воспринимались серьезно. Подобных мероприятий больше не проводили, а многих из тех, кто читал свои рассказы и стихи перед зрителями, вскоре перестали печатать.

Двенадцать лет «плюсовой температуры» в культуре и искусстве породили советскую «новую волну» в кино. Помимо храбрых строителей коммунизма среди персонажей фильмов наконец-то начали встречаться неидеальные люди, полные сомнений, вроде Лены (Евгения Уралова) из «Июльского дождя» или учителя истории Ильи Семеновича (Вячеслав Тихонов) из «Доживем до понедельника».

В числе героев времени поэт и сценарист Геннадий Шпаликов. Он написал тексты, легшие в основу трех киношедевров — «Мне двадцать лет (Застава Ильича)» Марлена Хуциева, «Я шагаю по Москве» Георгия Данелии и «Я родом из детства» Виктора Турова. А еще в качестве режиссера снял фильм «Долгая счастливая жизнь», давший название выставке в KGallery.

Сценарий «Долгой и счастливой жизни», картины о мужчине и женщине, которые познакомились в автобусе, уже на этапе худсовета ругали как «ужасно мелкую историю». А многие зрители не поняли фильм с долгими планами и медленным развитием сюжета, только через годы его признали шедевром. 

К концу 1960-х Шпаликов мало работал в кино. «Он подавал заявки, много заявок, пытался заинтересовать киностудии своими идеями... Видимо, наступала уже другая эпоха, в которую он не вписывался. Но Генка не сдавался. Он писал», — вспоминал Петр Тодоровский. Он же говорил, что с трудом мог бы представить Шпаликова солидным пожилым мужчиной.

Сценарист свел счеты с жизнью в 1974 году. Эпоха шестидесятых и шестидесятников закончилась. Долгой счастливой жизни не случилось. Но сохранилась память о том удивительном времени и его людях. Именно им и посвящена выставка в KGallery.