Счастье — это не главное
«То, что человек понимает под счастьем в узком смысле этого слова, есть не что иное, как внезапное удовлетворение давно копившейся потребности, и по своей природе такой всплеск удовольствия может быть лишь кратковременным эпизодом. Любое длительное сохранение состояния, которого требует принцип удовольствия, порождает лишь чувство индифферентного благополучия. Мы устроены так, что можем наслаждаться лишь контрастами, но редко — устойчивыми состояниями».
«Я не знаю, в том ли на самом деле счастье, что ныне в толпе делают и в чем находят счастье. Я наблюдаю за тем, что толпе нравится, за чем все бегут, вопреки опасности, точно боясь упустить. То, что все называют счастьем, для меня не счастье, хотя и не горе. Но существует ли на самом деле счастье? Я считаю настоящим счастьем недеяние, а толпа считает это великим мучением. Поэтому и говорится: „Высшее счастье в отсутствии счастья, высшая слава в отсутствии славы“».
«Радость совершенная исключает само чувство радости, потому что в душе, заполненной объектом, уже не остается никакого уголка, из которого можно было бы сказать „Я“».
«Что касается случая, то мудрец не признает его ни богом, как думают люди толпы, — потому что богом ничто не делается беспорядочно, — ни причиной всего, хотя и шаткой, — потому что он не думает, что случай дает людям добро или зло для счастливой жизни, но что он доставляет начала великих благ или зол. Поэтому мудрец полагает, что лучше с разумом быть несчастным, чем без разума быть счастливым».
«И счастье, и успех — это лишь суррогаты осуществления, поэтому принцип наслаждения, равно как и стремление к власти, — это лишь производные от стремления к смыслу. Поскольку их развитие основано на невротическом искажении первичной человеческой мотивации, понятно, что основатели классических школ в психотерапии, которым приходилось иметь дело с невротиками, создали свои теории мотивации, взяв за основу те типично невротические стремления, которые они наблюдали у своих пациентов».
«…но прошу вас: не довольствуйтесь счастьем. Его недостаточно. Разумеется, вы его заслуживаете. Но если у вас на уме только счастье, позвольте заметить: личный успех, лишенный смысла, свободный от устойчивой приверженности социальной справедливости, — это не просто пустая жизнь, это жизнь ничтожная. Это — выглядеть хорошо вместо того, чтобы делать добро».
Счастливы те, кто открыт миру
«Счастливым я назову того человека, который живет объективно, который свободен в своих привязанностях, который обладает широтой интересов, который обретает счастье через эти интересы и привязанности и сознает, что они, в свою очередь, делают его предметом интересов и привязанностей многих других людей. Быть предметом привязанности — безусловно, залог счастья, но тот, кто требует любви, — вовсе не обязательно человек, которому любовь даруется. Рассуждая в целом, предметом любви становится тот, кто сам ее отдает. Но бесполезно даже пытаться отдавать любовь по расчету, словно ссужаешь деньги под проценты, ибо расчетливая привязанность фальшива и не воспринимается другим как искренняя».
«Трезвое понимание не приносит счастья, но способствует ему и придает смелость».
«Истинное счастье — я имею в виду все то довольствие и добродетельное удовлетворение, которое можно ухватить в этом несовершенном состоянии, — должно проистекать из хорошо регулируемых привязанностей, а привязанность включает в себя долг».
Деньги и благополучие не гарантируют счастья...
«Не в такое сцепление замешала природа, чтобы нельзя было определить себе границу и себе подчинить все свое: она очень даже допускает, чтобы человек дошел до божеского и при том остался не узнан как таковой. Об этом всегда помни, а еще о том, как мало надо, чтобы жить счастливо. Так что если ты изверился в своем знании диалектики или природы, не отказывайся из-за этого быть благородным, почтительным, общественным и послушным богу».
«Деньги представляют собою человеческое благополучие in abstracto, поэтому тот, кто неспособен больше наслаждаться им in concreto, привязывается всем сердцем к деньгам».
…но, если есть, с ними все же полегче
«Однако кажется, что блаженство все же нуждается, как мы сказали, и во внешних благах, ибо невозможно или трудно человеку неимущему делать прекрасные дела и много не может быть осуществлено лишь при помощи, так сказать, инструментов, то есть друзей, богатства и политического влияния: при отсутствии известных условий, как, например, благородного происхождения, хороших детей, красоты, блаженство неполно; тот, конечно, не очень пригоден к блаженству, у кого вид непристойный, или кто неблагородного происхождения, или холост, или бездетен, а еще менее пригоден тот, дети коего или друзья совсем дурны или же если они, бывши хорошими, умерли. Итак, кажется, что блаженство нуждается, как мы сказали, и в подобной тщете; отсюда и возникает то, что одни приравнивают блаженство к внешним условиям счастья, а другие — к добродетели».
«Счастье или несчастье обычно приходит к тому, у кого его уже избыток».
Даже если все плохо, счастье достижимо
«Быть похожим на утес, о который непрестанно бьется волна; он стоит — и разгоряченная влага затихает вокруг него. Несчастный я, такое со мной случилось! — Нет! Счастлив я, что со мной такое случилось, а я по-прежнему беспечален, настоящим не уязвлен, перед будущим не робею. Случиться-то с каждым могло подобное, но беспечальным остаться сумел бы не всякий. <…> Так запомни на будущее — во всем, что наводит на тебя печаль, надо опираться на такое положение: не это — несчастье, а мужественно переносить это — счастье».
«Для того чтобы ощущать в себе счастье без перерыва, даже в минуты скорби и печали, нужно: а) уметь довольствоваться настоящим и б) радоваться сознанию, что „могло бы быть и хуже“. А это нетрудно:
Когда у тебя в кармане загораются спички, то радуйся и благодари небо, что у тебя в кармане не пороховой погреб. <…>
Если тебя секут березой, то дрыгай ногами и восклицай: „Как я счастлив, что меня секут не крапивой!“
Если жена тебе изменила, то радуйся, что она изменила тебе, а не отечеству.
И так далее… Последуй, человече, моему совету, и жизнь твоя будет состоять из сплошного ликования».
«Быть человеком — вот главное, важнее всего на свете. И это значит: быть твердым, ясным и веселым, да, веселым, несмотря ни на что и ни на кого, потому что выть — дело слабых. Быть человеком — значит радостно бросить всю свою жизнь „на гигантские весы судьбы“, если так нужно, и в то же время радоваться яркости каждого дня и красоте каждого облака. <…> Мир так прекрасен, со всеми своими ужасами, и был бы еще прекраснее, если бы в нем не было слабаков и трусов».
«Я покидаю Сизифа у подножия горы. От собственной ноши не отделаешься. Но Сизиф учит высшей верности, которая отрицает богов и поднимает обломки скал. Сизиф тоже признает, что все — хорошо. Отныне эта вселенная, где нет хозяина, не кажется ему ни бесплодной, ни никчемной. Каждая песчинка камня, каждый вспыхивающий в ночи отблеск руды, вкрапленной в гору, сами по себе образуют целые миры. Одного восхождения к вершине достаточно, чтобы наполнить до краев сердце человека. Надо представлять себе Сизифа счастливым».
Главное — верить в то, что оно возможно
«Просто мы имеем дурную привычку (подкармливаемую педантами и людьми якобы утонченными и искушенными) считать, будто счастье — это нечто довольно глупое: мол, только боль возвышенна, только зло интересно. А между тем отказ художника признать, что зло банально, а боль ужасно скучна, равносилен предательству. Превозносить отчаяние — значит осуждать наслаждение, а признавать жестокость — значит терять все остальное. И мы почти потеряли: мы разучились рисовать счастливого человека, разучились чествовать радость».
«Счастье есть, его не может не быть».