«Молодежь лишалась права выбора, музыка — будущего». История советской цензуры в цитатах

«Третьим начальником Главлита стал также литературный критик и публицист — Сергей Борисович Ингулов. <…> Ему же принадлежат уже совершенно по-людоедски звучащие фразы в одной из передовых журнальных статей 1928 г.: „Критика должна иметь последствия: аресты, судебную расправу, суровые приговоры, физические и моральные расстрелы… В советской печати критика — не зубоскальство, не злорадное обывательское хихиканье, а тяжелая шершавая рука класса, которая, опускаясь на спину врага, дробит хребет и крошит лопатки. „Добей его!“ — вот призыв, который звучит во всех речах руководителей советского государства…»

«По некоторым данным, число сотрудников с высшим образованием, работавших в местных органах Главлита, не превышало 8%, тогда как с низшим достигало 25. Хотя кадровые инстанции свято следовали правилу, сформулированному И.Ильфом в „Записных книжках“, — „Классовое происхождение заменяет знание иностранных языков“ — на практике, особенно поначалу, в 20–30-е годы, они вынуждены были волей-неволей отступать от него в связи с нехваткой „пролетарских подготовленных кадров”».

«В целом бездонная пропасть лежала между профессиональными ВИА, даже если они робко пытались пискнуть что-то со сцены в свое оправдание, ВИА самодеятельными, бравшими с них пример, и группами. Это, однако, не переходило в конфронтацию. Все понимали, что так устроен мир. Пойти, например, работать в ансамбль „Веселые ребята“ к Слободкину так и называлось — „продаться в рабство“. Это компенсировалось спокойной жизнью без цепляний, милиции, хорошей аппаратурой и стабильным, по тем временам высоким заработком. „Чесали“ тогда ребята по три — по четыре [концерта] в день. Было ясно, что эти суровые условия диктует сама жизнь, и никто из „подпольных“ „продавшимся“ в спину не плевал».

«Руководство советского телевидения запретило показывать Пугачеву в эфире. Ей удалось повторить триумф Элвиса Пресли. Но Короля запрещали показывать ниже пояса, так как он совершал сексуальные движения бедрами, а Пугачеву… можно было показывать только ниже пояса, так как ее манера пения напоминала телевизионным бонзам акт орального секса. Что-то не то она делала с микрофоном на сцене… И пела слишком чувственно. Ведь что такое советская поп-звезда того времени? Это Иосиф Кобзон. И женщины по манере были точно такими же монументообразными: Валентина Толкунова, Людмила Зыкина, Галина Ненашева. На этом фоне веселая и богемная Пугачева заметно выделялась. Она любила западную музыку, обожала Дженнис Джоплин, на квартирах она любила сесть за рояль и горланить блюзы из репертуара той же Джоплин или Тины Тернер. Короче, телевидение объявило Пугачевой бойкот, публика принимала ее на ура, и эффект от пугачевской страстности на тот момент был, возможно, в силу новизны, гораздо больший, чем теперь от малолетско-лесбийских** штучек ансамбля „Тату“».

«Самодельные альбомы открывали новый мир — и для музыкантов, и для их поклонников. Наши рокеры увидели преимущество работы со звуком: они могли сделать свою музыку такой (или почти такой), какой они ее хотели слышать, без скидок на ужасную концертную аппаратуру. Далее они получили прекрасную возможность распространять эту музыку повсюду. Они ощутили себя в некотором подобии шоу-бизнеса, и пусть это была скорее игра — как значки © и ® на самодельных обложках — но какая приятная и увлекательная игра! „Я впервые почувствовал себя настоящим рок-музыкантом только после того, как мы записали первый альбом… Пока я не почувствовал вес пленки в своих руках, все казалось совершенно эфемерным“, — признался много позже Борис Гребенщиков*. Наконец, приватные записи не подлежали никакой цензуре… Не так давно я был свидетелем беседы Майка с корреспондентом журнала „Роллинг стоун“; американец настойчиво спрашивал об ущемлениях свободы творчества, ссылаясь на жалобы неких музыкантов, которым „не разрешали делать, что они хотят…“. „Пусть не врут, — ответил Майк. Если им есть что сказать, то на своих альбомах они могут записать абсолютно все, включая то, что не прошло цензуру. И люди эти песни услышат“».

«Псевдоискусство иногда проникает и в нашу жизнь. Как же иначе можно назвать магнитофонные записи, распространившиеся среди некоторой части молодежи, и, в частности, студенчества… В отличие от обычных дисков, эти пленки стараются передать друг другу тайком и слушать, закрывшись в комнате. Однако есть и такие „меломаны“, которые не стесняются слушать эти записи, например, в городском транспорте, гордясь „до потери пульса“ тем, что являются их обладателями. <…> Казалось бы, политически грамотному молодому человеку, тем более студенту вуза, комсомольцу, обладающему классовым подходом к оценке окружающих явлений, нетрудно увидеть, куда ведет нашу молодежь распространение подобных записей. Они пропагандируют жестокость, моральную распущенность, пошлость и разлагающе действуют на молодежь, прививая ей аполитичность и общественную пассивность. Однако, к сожалению, есть отдельные молодые люди, даже комсомольцы, для которых коллекционирование и распространение подобных записей стало своего рода хобби».

«Еще одним милицейским развлечением стали облавы на так называемые „толпы“ („тучи“, или „балки“), где коллекционеры обменивались пластинками и катушками с записями отечественной и западной рок-музыки. Подобные обмены происходили, как правило, в ближнем Подмосковье, недалеко от железнодорожных платформ — в лесу или прямо в открытом поле. „Места встреч постоянно менялись, но это никого не спасало, — вспоминает [писатель Михаил] Иванов. — Несколько раз нас пыталась окружить милиция с овчарками. Увидев желто-синие „газики“, меломаны бросали пластинки на землю и пытались спастись бегством. У меня до сих пор хранится конверт от фирменного диска, на котором остался отпечаток милицейского сапога».

«В других городах сила наезда на рок не особенно отличалась от столичной. В Южно-Сахалинске в опалу попал один из крупных дистрибьюторов, имевших прямую связь со столичным Союзом писателей. В Ижевске было арестовано несколько народных умельцев, занимавшихся разработкой и производством специальных приставок для обработки звука. В Одессе пять лет тюрьмы получил звукорежиссер Стас Ерусланов, в студии звукозаписи которого были найдены пленки с анекдотами про Брежнева».

«После небезызвестного доклада К.У.Черненко — „Актуальные вопросы идеологической и массово-политической работы партии“ — на советский рок обрушилась волна репрессий. <…> На закрытом совещании в Министерстве культуры РСФСР звучали следующие формулировки: „В настоящее время в Советском Союзе насчитывается около 30 000 профессиональных и непрофессиональных ансамблей. Наш долг состоит в том, чтобы снизить это число до ноля“. Конец цитаты».

«На языке партийного аппарата подобное заявление означало команду „фас!“ — и тут же повсеместно началась атака на рок-музыку. По всей стране замелькали всевозможные „черные списки“, в которых „Аквариум“ стоял на первом месте — скорее всего, в алфавитном порядке, но смысл запретительного документа от этого не менялся. Он заключался в том, что магнитофонные записи андеграундных команд — начиная от „ДДТ“ из Уфы и „Урфина Джюса“ из Свердловска и заканчивая московскими „ДК“ и „Гулливером“ — теперь категорически не могли звучать на дискотеках. И уж тем более эти коллективы не имели права давать концерты».

«С каждым месяцем обстановка становилась все тревожнее, а прессинг сильнее. В частности, в квартиру к Гребенщикову* подселили соседа, который до этого несколько лет просидел в тюрьме. Наверное, в этом не было глобальной катастрофы, но, когда к Борису приходили друзья, он начинал усердно пылесосить на кухне — ровно до тех пор, пока беседа не заканчивалась. Все в доме были уверены, что их сосед подрабатывал стукачом, скрупулезно докладывая КГБ обо всех событиях, происходивших в этой нехорошей коммуналке. „У подъезда школьной служебной жилплощади, где, формально говоря, людям и жить-то не положено, но мы тем не менее жили, вдруг начинает дежурить черная ‚Волга‘, — рассказывал БГ. — И сидят в ней мужчины в одинаковых серых плащах, скучают и делают вид, что тебя не видят. И ты думаешь: неужели вам, здоровым мужикам, нечем больше заниматься? Неужели мы зажили в таком раю, что нищие музыканты стали опасностью для нашего государства?“»

«Конечно, во всех поездках Пугачеву с „Рециталом“ сопровождал сотрудник компетентных органов. Болдину, как неизменному руководителю группы, всегда давался заместитель с Лубянки. Артисты давно называли их ласково — „пастухи“. „Это были разные люди, — вспоминал Евгений Борисович. — Многие из них по сей день работают в органах безопасности. Они писали отчеты о нашем пребывании за рубежом, чтобы оправдать свою поездку. Они, конечно, мешали нам, потому что после каждой поездки были обязаны о ком-то в своем отчете написать плохое. ‚Такой-то с переводчицей пошел в магазин и купил себе магнитофон. А другой на Кубе пел частушки с непристойным содержанием‘. После этого идешь и начинаешь объясняться. Иногда Алла срывалась на этих гэбистов, мы же с ними все время общались, водку пили вместе. Был у нас один гэбист, который все время напивался. Однажды он пошел куда-то, и я сказал нашим ребятам следить за ним. Чтобы вовремя его унести. И вот он нажрался до невменяемого состояния, и наши музыканты волокли его в гостиницу. Ведь если бы с ним что-то случилось, то досталось бы и нам“».

«После серии „разоблачительных“ статей в прессе (изобилующих тезисами из серии „Внимание! Магнитофонный рок!“) рядом региональных управлений культуры были выпущены так называемые „запретительные списки“, в которых значилось более 70 западных и около 40 советских рок-групп. „Учитывая тот факт, что в последнее время значительно обострился интерес зарубежных туристов к творчеству некоторых самодельных вокально-инструментальных ансамблей и рок-групп, а также учитывая факт радиотрансляции их произведений, считаем необходимым запретить проигрывание магнитофонных записей самодельных ВИА и рок-групп, в творчестве которых допускается искажение отображения советской действительности, пропагандируются чуждые нашему обществу идеалы и интересы“. Выход запретительных списков датируется осенью 1984 года, но разрушительный эффект этой кампании продолжался еще несколько лет».

«Весной 1984 года пошла вторая волна атак на рок. Главным объектом ее на сей раз были уже не деморализованные профессиональные группы, а „самодеятельность“. Наконец-то на ребят „из подполья“ всерьез обратили внимание! Однако совсем не так, как им хотелось бы. Пока любительские ансамбли существовали на локальном уровне, у них были локальные проблемы. „Пленочный бум“ не только прославил их, но и сделал гораздо более уязвимыми. Государственный культурный аппарат пришел в замешательство, обнаружив под боком целый альтернативный „рекорд-бизнес“. Немедленным позывом было: „Запретить!“ И все было бы сделано для этого, но проект оказался нереалистичным. Невозможно было запретить звукозапись, невозможно было пресечь перезапись и тиражирование „альбомов“. Тем более их прослушивание — дома и на вечеринках. Единственным беззащитным звеном этой цепи были дискотеки — по этим многострадальным заведениям и был нанесен удар. Самодеятельные рок-записи были окрещены емким и зловещим словом „магиздат“ по аналогии с диссидентским литературным „самиздатом“. Непонятно откуда появились и распространились со страшной скоростью загадочные „черные списки“: никто точно не знал их происхождение и степень официальности, но у чиновников, всегда чувствующих себя увереннее с бумагой в руках, они имели большой успех. Когда возмущенные диск-жокеи и музыканты приходили в органы культуры за разъяснениями по поводу „списков“, им отвечали, что эти бумаги силы не имеют и представляют собой „личное мнение“ неких сотрудников Минкультуры. Однако это было известно только в Москве; поскольку никакого официального опровержения „черных списков“ не поступило, некоторые „деятели культуры“ в провинции руководствуются ими до сих пор!».

«В списках, под шапкой „идейно-вредные“, были перечислены практически все более или менее известные русскоязычные любительские рок-исполнители. Сегодня все это выглядит совершенно анекдотично: многие „враги“ стали респектабельными профессионалами, выпустили пластинки, не сходят с телеэкранов… Но тогда это было грустно и несправедливо. „Идеологический“ и прочий вред наносился не теми, кого запрещали, а теми, кто запрещал. Молодежь лишалась права выбора, музыканты — „легальной“ перспективы, музыка — будущего. „С рок-музыкой у нас все в порядке — у нас ее нет!“ гордо отрапортовал начальник одного из провинциальных горотделов культуры корреспонденту столичной газеты… И тем не менее музыка была».

«На следующее утро Гребенщиков*, в доме у которого я остановился, дал мне почитать два свежих документа под заголовками „Устав рок-клуба“ и „Положение о рок-клубе“. В абсолютно казенной манере там перечислялись по пунктам цели и задачи, права и обязанности, привилегии и штрафы, иерархии и функции. Изредка попадалось слово „рок“, и оно выглядело диковато в этом контексте. Скажем, такая фраза: „Рок-клуб ставит перед собой задачи по привлечению молодежи к широкому самодеятельному творчеству, повышению культуры зрительского восприятия и идейно-художественного уровня исполняемых произведений, а также по выявлению и пропаганде лучших образцов отечественной и зарубежной музыки данного жанра“. Эти бумаги означали, что в Ленинграде была предпринята очередная, шестая по счету, попытка создать официальную организацию для неофициальных групп».

«Спустя пару лет Николай Михайлов, президент рок-клуба, объяснил мне мотивы его создания следующим образом: „В начале 1981 года количество ‚сейшенов‘ в городе резко сократилось, ‚легальных‘ концертов почти не было, поскольку группы не имели официальных разрешений на выступления, а ‚нелегальные‘ администрация и милиция научились достаточно эффективно пресекать. Однако в Ленинграде было порядка пятидесяти групп и колоссальная нереализованная тяга к выступлениям и общению. К тому же после Тбилиси отношение властей к року как будто смягчилось… Поэтому музыканты и устроители концертов настойчиво атаковали городские организации, требуя решить эти проблемы. В конце концов Дом самодеятельного творчества пошел нам навстречу. В то время там сменилось все начальство во главе с директором, и руководителями стали женщины… Они шутили: если мы из-за вас погорим, наши мужья нас прокормят“». 

«Необъяснимые вещи творились нами — и творились по 1986 год, когда мы, будучи уже семь лет профессионалами, добились разрешения работать в Москве. Масса хороших людей, энтузиастов своего дела, пытались пропихнуть нас то туда, то сюда, то на страницы газет, то в „Голубой огонек“; то в передачу „Запишите на ваши магнитофоны“ — и всегда в последний момент чья-то бесшумная мягкая лапа останавливала любые поползновения. У меня даже возникало такое ощущение, что мы волей случайностей стали эдаким громоотводом для всего направления в целом. Имя наше было притчей во языцех, и благодаря тому, что не пускали нас, кому-то удавалось быстро под шумок занять наше место».

«Поскольку никому вплоть до вышеуказанных органов было по-настоящему неизвестно, что таким командам вроде нашей можно, а что — нельзя, никаких правил и законов не существовало, все в конечном счете сводилось к наличию у ансамбля „литовки“, то есть программы, утвержденной так называемым Домом народного творчества (я имею в виду не финансовую сторону концертов — тут вообще никто ничего не понимал, — а просто право выступать на публике)».

«Кем я была в глазах ребят? Цензором. А что может быть страшнее цензора для сочинителя? <...> Понадобилось больше года, чтобы рокеры перестали смотреть на меня как на потенциального врага. А „своей“ я вообще стала очень немногим. Рок-клуб никогда не был абсолютно однородной массой. Как и в любом другом достаточно многочисленном объединении, в нем были разные люди: и по уровню развития, и по степени одаренности, и по социальной принадлежности. Я и не скрываю, что с самого начала работы в ЛМДСТ я никогда не была беспристрастной в оценке тех или иных текстов, тех или иных групп. Я старалась быть объективной. Но у меня были свои „любимчики“. В первую очередь Гребенщиков и Цой. Были и свои антипатии».

«Несмотря на легенды о моем крайнем либерализме, на моем столе лежала довольно объемистая папочка с надписью „Незалитованные тексты“. Ее наполняли занудные, малограмотные, бездарные опусы. Я знаю, были всегда сторонники позиции: надо разрешать все, а народ сам разберется, что талантливо, а что нет, сам решит, что стоит, а что не стоит слушать. Плоды такой позиции мы пожинаем сегодня, когда разрешается все. И когда экраны, репродукторы, сцены захлестывает волна такой беспросветной серости и пошлятины, что другой раз не хочется слушать вообще ничего, даже то немногое настоящее, что пока еще уцелело под всем этим натиском бездуховности и халтуры. Но тогда времена были недемократичные. И своим правом запрещать я пользовалась иногда, чтобы поставить заслон махровой серости. И что интересно, авторы этих незалитованных невразумительных сочинений после наших с ними стычек на почве их крайнего непрофессионализма чувствовали себя чуть ли не героями: еще бы, их тексты „круче“, чем у всяких там Гребенщиковых, Кинчевых и Цоев, раз тем литуют, а этим нет. Так они рассуждали».

«В „Лужниках“ комсомольцы проводили конкурс-смотр самодеятельных ВИА. Это был бесконечный поток кастрированных излияний с редкими вкраплениями народной либо военно-патриотической тематики. Попасть во дворец было невозможно. Билеты спрашивали от входа в парк. Еще бы — смотр групп! Стасик, оказавшийся в финале этого смотра, поклялся, что сбацает со сцены Джимми Хендрикса, сколько бы комсомольских жизней это ни унесло. Заявление звучало дерзко до невероятности, но, зная Стасика, я не имел оснований ему не верить. В репертуарные списки, трижды утвержденные, заверенные и просвеченные насквозь, песня Хендрикса „Let Me Stand Next to Your Fire“ была вписана в последний момент как „произведение негритянского борца за свободу Хендрикса „Разреши мне стоять в огне нашего общего дела“. С первыми аккордами, которые после пресного вокально-инструментального повидла прозвучали как выстрелы, комсомольцы опомнились — но было поздно. И тогда кто-то из наиболее догадливых кинулся к звуковому пульту и убрал весь звук, который он был в силах убрать. Вторая половина пьесы дозвучала комариным писком, но победа была одержана. Стасику жали руки. Комсомольские головы полетели, как капуста. Такая вот имела место акция».

«Читателю должно быть ясно, что наше знакомство с главным героем — с Костей Кинчевым началось весьма официально. Более того, в ситуации несколько ненормальной. А именно — он пришел литовать тексты. Пришел на прием, так сказать, к цензору. Это было весной 1985 года, перед концертом, посвященным закрытию очередного сезона в рок-клубе.

— Я тут текстики… — и он положил передо мной три листочка. Это были «Ко мне», «Мы вместе» и «Мое поколение». — Вот… — и подтолкнул листочки поближе ко мне. — Вот… — снова сказал он и на этот раз подтолкнул в мою сторону большую шоколадную конфету в красивом фантике».

«Над „Поколением“ было написано посвящение: „Жертвам событий 13 мая в Филадельфии“. Тогда полиция, по сообщениям нашей прессы, убила несколько человек, взорвав гранату в негритянском гетто. С точки зрения господ идеологов, все было чисто. <…> Насколько я знаю, идея с посвящением памяти жертв в Филадельфии принадлежала Славе Задерию, который тогда еще не ушел из группы. Константин, как я понимаю теперь, на такие изыски не мастак. <…> Во всяком случае, идея с посвящением была мною с благодарностью воспринята и очень помогла мне в дальнейшей „цензорской“ деятельности. Сколько острых углов помогли обойти эти посвящения. Конечно, все чиновники от культуры и партаппарата (что было в то время одно и то же) все понимали». 

«Джоанна: А что ты думаешь об Андрее Макаревиче* и „Машине времени“? Ведь в истории русского рока десять лет назад они были самой популярной группой в Советском Союзе.

Борис [Гребенщиков]*: Мы начинали с ними примерно в одно и то же время, но они настроились на профессиональную работу и изменение по мере возможностей профессиональной среды. То есть хотели доказать, что и в таких условиях можно быть искренней рок-группой. Они были первыми, кто стал профессионалами и играл на профессиональной сцене неслыханные прежде вещи. Не песни, написанные членами Союза композиторов, а свою собственную музыку. Им пришлось за это заплатить, так как несколько лет они жили под давлением, им все время приходилось писать какие-то бумаги, объяснять каждое слово в той или иной песне и проходить бесчисленные бюрократические круги обсуждения каждой песни и все в таком духе — через три-четыре года такой жизни ты почти автоматически начинаешь заниматься самоцензурой».

«Музыканты тоже получили то, о чем они так мечтали, — возможность свободно и беспрепятственно выступать перед публикой, не уступая при этом никому контроль над своей музыкой. Я тогда еще не знала, что, когда спродюсированный мною альбом „Red Wave“ вышел в Америке, кто-то — по всей видимости, кто-то из ВААП — принес пластинку на стол Горбачеву. Повертев ее в руках и чуть-чуть послушав, генеральный секретарь ЦК КПСС вроде бы сказал: „Если эти группы могут издаваться на Западе, то почему они не могут издаваться у нас?“».

«Эти его слова стали сигналом, катализатором поспешно развернутой кампании по выводу этих — как было указано на пластинке, „андеграундных“ — групп из подполья и легализации рока в СССР. Советские власти были ошеломлены той позитивной реакцией, которую Red Wave вызвал на Западе, и поняли, что, зажимая эту музыку, они сами себя ставят в неловкое, глупое положение. Внезапно мои друзья были, повсюду: на радио, на телевидении, выступали в больших залах, вплоть до шеститысячного Дворца спорта „Юбилейный“. Все старые вопросы к ним внезапно потеряли какой бы то ни было смысл, и рокеры наслаждались новой реальностью».

«А ведь прошло всего-то пять лет. Какой огромный скачок мы сделали за это короткое время. И когда мы ругаем пустые полки магазинов и грабительские цены, то правильно, конечно, ругаем. Но, воистину, „не хлебом единым жив человек“. Потому что ни за какие тонны колбасы, ни за какой миллион осетров, ни за какое дешевое изобилие я не отдала бы тот дух свободы, который начинает витать в нашей атмосфере. Я говорю так, потому что всего пять лет назад мне довелось видеть, что такое охота на человека. Это страшно».