Есенин был модником
Образ златокудрого Леля-пастушка, который Есенин старательно культивировал, был лишь одной из его граней. Вот каким поэта запомнила Анна Изряднова в 1913 году, когда он поступил на службу в типографию подчитчиком — помощником корректора: «Он только что приехал из деревни, но по внешнему виду на деревенского парня похож не был. На нем был коричневый костюм, высокий накрахмаленный воротник и зеленый галстук».
Позже, когда у Анны уже родился от него сын, Есенин отправился в Петербург, где познакомился с Николаем Клюевым. «Сшили они себе боярские костюмы — бархатные длинные кафтаны; у Сергея была шелковая голубая рубаха и желтые сапоги на высоком каблуке, как он говорил: „Под пятой, пятой хоть яйцо кати“». Окружающие «на них смотрели как на диковинку», а многие критиковали эту экстравагантность. «[л]оманье их в литературе и маскарад на вечерах — мне не нравятся, — жаловался поэт Семен Фомин. — Пожалуй, они далеки от настоящего народничества».
Эта театральность не столько противоречила его деревенскому происхождению, сколько из него и происходила. Его односельчанка, Елена Воробьева, вспоминала, как Есенин участвовал в том, что сейчас назвали бы дрэгом. По деревенской традиции на следующий день после венчания родным невесты в доме жениха выводят несколько подменных девиц.
Отец Есенина работал приказчиком в Москве и привозил семье одежду из города. Позже и сам поэт стал баловать сестер городскими обновками, каких больше в деревне ни у кого не было. Сестра Александра вспоминала: «Я помню, как-то он привез нам с Катей по платью: Кате розовое из крепа с затейливой каймой, а мне из белого зефира с кружевной кокеткой и с большим голубым шелковым поясом, который завязывался бантом. Привозил он нам сандалии, чулки в резиночку, которых в деревне тогда не было: все носили тряпичные тапочки кустарной работы и чулки своей вязки».
У Есенина было кольцо с клеймом императорской короны
В музее Есенина в селе Константиново хранится впечатляющий перстень с зеленым камнем (некоторые подозревают в нем изумруд, но, скорее всего, это чуть менее ценный жадеит) и клеймом императорской короны. Поэт получил его в подарок в 1916 году в Царском Селе, где он проходил армейскую службу и был приглашен прочесть стихи императрице Александре Федоровне, цесаревичу Алексею и великим княжнам.
Видимо, она, растрогавшись, и сняла со своей руки перстень, вручив его Есенину. Сам же он придерживался более пикантной версии: якобы он целовался с Настенькой Романовой (той самой Анастасией), которая, накормив его сметаной, подарила молодому красавцу кольцо.
Много лет Есенин носил подарок, не снимая, пока в 1920 году не попал на свадьбу троюродной сестры Маши в родном селе. «Когда из церкви после венчания выходили — Сергей навстречу, — вспоминала Мария. — Он только что приехал, заволновался, что подарка молодым нет, не знал о свадьбе. Снял со своей руки перстень, надел на мою руку». Уже после смерти Есенина семья передала кольцо в музей, где оно хранится до сих пор.
Он был очарован Америкой
Отношения Есенина с Америкой были подобны его отношениям с женщинами: полшага от очарованного преклонения до мучительной нелюбви. Вот каким он увидел Нью-Йорк в начале двадцатых: «Мать честная! До чего бездарны поэмы Маяковского об Америке! Разве можно выразить эту железную и гранитную мощь словами?! Это поэма без слов. Рассказать ее будет ничтожно». Людей, привыкших видеть в нем поэта деревни, полей, берез и стогов душистого сена, может поразить его восторг перед урбанистическим пейзажем: «Здания, заслонившие горизонт, почти упираются в небо. Над всем этим проходят громаднейшие железобетонные арки. Небо в свинце от дымящихся фабричных труб. Дым навевает что-то таинственное, кажется, что за этими зданиями происходит что-то такое великое и громадное, что дух захватывает».
Чуть отдышавшись от первого восторга, в том же очерке «Железный Миргород», Есенин рассказывал и про непарадную сторону страны — неустроенную глубинку, геноцид коренного населения, — а также сам пропитывался местным шовинизмом: «Американский фокстрот есть не что иное, как разжиженный национальный танец негров. В остальном негры — народ довольно примитивный, с весьма необузданными нравами».
Больше всего испортила впечатление Есенина об Америке его собственная мнительность. Айседора Дункан рассказывала, как выходила со своим спутником в свет. Красавчика Есенина все бурно обсуждали, одаривая комплиментами, но сам поэт не понимал ни одного слова, кроме своей фамилии. «Это была настоящая трагедия! Ему всегда казалось, что над ним смеются, издеваются, что его оскорбляют. <…> Банкет. Нас чествуют. Речи, звон бокалов. Сережа берет мою руку. Его пальцы как клещи: „Изадора, домой!“ <…> А как только мы входили в свой номер — я еще в шляпе, в манто, — он хватал меня за горло, как мавр, и начинал душить:
Я хриплю. Уже хриплю: „Хорошо говорили! Хорошо! Очень хорошо“. Но он никогда не верил. Ах, это был такой ужас, такое несчастье!»
Вернувшись на родину, Есенин вновь начал рассказывать о путешествии в восторженных тонах, которые смешили окружающих. Поэт Рюрик Ивнев пересказывал его хвастливую речь на выступлении в Политехническом музее: «Пароход был громадный, чемоданов у нас было двадцать пять, у меня и у Дункан. Подъезжаем к Нью-Йорку: репортеры, как мухи, лезут со всех сторон…» Публика на этих словах «начала бесцеремонно хохотать». Есенин побледнел, смутился, но решил поскорее перейти к чтению стихов — и дальше вечер прошел хорошо.
Он круто матерился
Легендарным стало дружеское соперничество Есенина с Маяковским. Тот смеялся над деревенским образом поэта и писал: «Ну Есенин, мужиковствующих свора./Смех!/Коровою в перчатках лаечных./Раз послушаешь…/но это ведь из хора!/Балалаечник!» Тот не оставался в долгу, отвечая на подколы футуриста частушкой:
Но и самое трогательное посвящение Есенину после его смерти написал тоже Маяковский: «Вы ж/такое/загибать умели,/что другой/на свете/не умел».
Слово «загибать» тут относится не только к поэтическому таланту Есенина, но и к его не менее впечатляющему мастерству матерщинника. Художник Юрий Анненков не без уважения вспоминал: «Виртуозной скороговоркой Есенин выругивал без запинок „Малый матерный загиб“ Петра Великого (37 слов), с его диковинным „ежом косматым, против шерсти волосатым“, и „Большой загиб“, состоящий из 260 слов. „Малый загиб“ я, кажется, могу еще восстановить. „Большой загиб“, кроме Есенина, знал только мой друг, „советский граф“ и специалист по Петру Великому, Алексей Толстой». Мы не можем процитировать здесь упоминавшийся загиб, лишь упомянем, что самая безобидная его часть — «блуд курвяжный».
В Азербайджане Есенин купался в нефти
За полгода до самоубийства поэт влип в опасное для жизни приключение. Весной 1925 года он приехал в Азербайджан, где участвовал в занятиях литературного кружка при «Бакинском рабочем». Там с ним познакомился нефтяник и поэт Федор Непряхин, который рассказывал, как вечером во время посещения нефтяных промыслов Биби-Эйбата, Есенин вдруг подбежал к открытому резервуару с нефтью и бросился вниз.
Поэта тут же достали, смыли нефть прямо в море, переодели в сухие вещи и отвезли в больницу. Есенину диагностировали воспаление легких и скоротечную горловую чахотку, сопровождающуюся кровохарканьем. Врачи требовали у поэта немедленно взяться за здоровье, бросив пить и курить. Сам Есенин в письмах подруге Галине Бениславской скрывал некоторые детали: «Лежу в больнице. Верней, отдыхаю. Не так страшен черт, как его малютки. Только катар правого легкого. Через 5 дней выйду здоровым. Это результат батумской простуды, а потом я по дурости искупался в средине апреля в море при сильном ветре. Вот и получилось». В том же письме, признавая, что «кутнул раза три с досады за свое здоровье», Есенин уверял, что намеревается соблюдать рекомендации врачей: «После выправки жизнь меняю».
Фраза так поразила молодого человека, что он написал стихи — неловкие, но трогательные:
Там он «второе крещенье»
Принял, погрузившись в нефть.
И это мог только Есенин
Проделать на виду у всех.
Но это не прошло бесследно,
Нефть не простила ему это,
И процедура была вредной,
Что в постель уложила поэта.
И оказался он в больнице,
Диагноз — воспаленье легких.
