К юбилею «атомного человека»: Хлынина, Ефремов и другие рассказывают о Константине Райкине

«Сегодня юбилей у Константина Аркадьевича — любимого, наизамечательнейшего, неповторимого, мощнейшего, атомного человека, моего педагога и мастера. Мне кажется, наша встреча определила мою дальнейшую профессиональную судьбу — и не только мою, но и множества других популярнейших и реализованных его учеников.

Всю жизнь я комплексовала из‑за того, что у меня ноги колесом, то есть с легкой окружностью. Когда мы репетировали спектакль „Ромео и Джульетта“, Константин Аркадьевич заметил мою особенность и построил на этом комическую сцену — и я почувствовала, что это не мой недостаток, а преимущество. Таким образом мастер помогал мне бороться с застенчивостью, комплексами и развенчивал возможные мифы о внешности, об актерских проявлениях и дал большой старт в жизни».

«Константин Аркадьевич привил мне упорство и желание что‑то делать, несмотря на страх, и добиваться поставленных целей. Это семя проросло не сразу, но посадил его именно он. В силу особенностей характера я этому очень долго сопротивлялся, но, оглядываясь на последние семь-восемь лет жизни, вижу, как это качество начало проявляться.

Поначалу я не всегда понимал, чего от меня хотят, но в итоге осознал, что самое важное — это даже не конкретный опыт, который он передавал нам из уст в уста, а модель поведения, которой он очень честно следует. А когда ты видишь результаты, подобная модель начинает произрастать и у тебя внутри».

«На первом курсе мы учились с десяти утра до десяти вечера каждый день, кроме воскресенья. Был период, когда я участвовала в отрывках на режиссерском курсе Камы Мироновича Гинкаса и после окончания основных занятий уходила к ним репетировать. Это было «свободное время» — с 22 часов и до полуночи. Я жила насыщенной жизнью, у меня были силы, интересы и желания, что делало меня счастливой.

Но в какой‑то момент случился конфликт: мне было всего пятнадцать лет, дедушка с бабушкой только начали отпускать меня гулять допоздна, а я не предупредила, что вернусь поздно. На этой почве мы с ними поругались. Мне позвонил Константин Аркадьевич и говорит: «Алена, нужно, чтобы ты приехала ко мне в театр на разговор». Я пропускаю лекции, хотя в Школе-студии это крайне нежелательно, еду в «Сатирикон», и дальше Константин Аркадьевич со мной общается очень жестко и категорично — как он это умеет делать.

Я заплакала: не хотелось, чтобы мой художественный руководитель, мастер курса думал обо мне как о плохом человеке. Он продолжил: «Я думал о ролях, в которых ты могла бы играть, — и в этих работах для меня важны человеческие качества». Я поняла, что Константин Аркадьевич придает чрезвычайно важное значение тому, какой человек работает рядом с ним, и непорядочность невозможно скрыть в большой роли. Я горжусь этим разговором и тем, какой мудрый Константин Аркадьевич художественный руководитель».

«На четвертом курсе мы выпустили спектакль «Ромео и Джульетта» в постановке Константина Аркадьевича, где играли в паре с Ильей Денискиным: когда я не был Ромео, роль доставалась Илье, а я становился Бенволио, и наоборот. Это был очень тяжелый выпуск на огромной сатириконовской сцене, а я забыл текст в момент, когда убивают Меркуцио. Просто белый лист! У Константина Аркадьевича все очень выверено, выстроено: ни секунды лишней паузы — сюжет двигался постоянно так, как задумано. Сейчас не помню: то ли я вообще ничего не сказал, то ли сказал секунд через десять, когда пришел в себя.

Потом я медлил идти в гримерку, потому что знал: сейчас мне будут давать люлей. Я поднялся на второй этаж и слышу, что он меня ищет: «Где Стеклов? Где Стеклов?»

Потому что, к сожалению, никто из режиссеров не следит настолько за своими спектаклями и не подключается к творческому процессу, как Константин Аркадьевич. Я очень люблю своего мастера, скучаю по нему как по педагогу, режиссеру и другу. Когда встречаюсь с ним, всегда крепко-крепко его обнимаю, потому что очень дорожу им, уважаю, ценю. Он уникальный артист и доброй души человек, который готов ради театра и учеников жизнь свою положить. Желаю ему здоровья и долгих лет! Он — энерджайзер, он заряжает всех вокруг своим талантом и энергией».

«На втором курсе мы делали показ для кафедры из отрывков „Ромео и Джульетты“. Потом она стала репертуарным спектаклем „Сатирикона“, а также нашим дипломом. Это был мой первый профессиональный выход в „Сатириконе“.

В какой‑то момент мы начали репетировать смерть Меркуцио — это одна из самых крутых сцен в спектакле, достаточно жесткая и физиологическая: моего однокурсника Артурчика ранил Тибальт, он умирает. Артурчик держался за живот, мы все играли, полностью включенные в процесс, казалось, что все происходило наяву. Меркуцио умер, и в этот момент я посмотрел на Константина Аркадьевича, который должен был сидеть за столом и наблюдать за репетицией, но оказалось, что он проигрывал сцену параллельно с нами. Он полностью играл Меркуцио: лежал под столом, держался за живот, как бы за ранение. То есть играл сцену в момент, когда мы это делали, и проверял, какой она должна быть. Получается очень странная ситуация в репетиционном помещении. Художественный руководитель играет ранение и умирает, как Меркуцио, — и мы тоже играем это ранение. Было смешно».

«После четвертого курса меня взяли в «Сатирикон». В спектакле «Гроза» я играл роль Барыни — инфернального существа на каблуках и с палкой в руке. Я сильно волновался, потому что это была моя первая работа в театре и первая работа с Константином Аркадьевичем в качестве режиссера. Шли рабочие репетиции перед премьерой на сцене Дворца на Яузе. Во втором акте нужно было быстро переодеться и из обычного городского жителя превратиться в Барыню.

Наступил момент выхода, уже гремел гром на сцене, вся сцена в дыму, тишина, но меня нет. Никто не вышел.

В этот момент помощник режиссера мне шепотом говорит: «Выйди, скажи, что не успел переодеться». Я стою в страхе, что Константин Аркадьевич будет кричать, так как мы договаривались не останавливаться. Поэтому я не выхожу, пауза стала невыносимо долгой, ничего не происходило, и я уже понял, что выход неизбежен. Он продолжает кричать: «Где Арсен?!»

Я все же вышел и очень тихим голоском произнес: «Простите, я не успел переодеться». А он абсолютно спокойным, даже милым тоном ответил: «А, хорошо, давайте еще раз». Такая вот смешная история про мою боязнь совсем не страшного Константина Аркадьевича Райкина».

«Когда‑то давно я получил перелом и надолго вылетел из работы — примерно на полгода. Сложно переживал этот период как эмоционально, так и физически. Вот настало время возвращаться — и я понял, что за полгода отсутствия совершенно развалился. Я ходил в театры, постоянно что‑то смотрел и искренне, по-настоящему переживал и не понимал, как я продолжу играть, несмотря на многолетний опыт работы. Это была постоянная, непроходящая паника. Однажды я подошел к Константину Аркадьевичу и как своему учителю, мастеру и отцу в профессии объяснил, что со мной происходит. Он мне сказал одну неожиданную вещь: „Ты просто доверься своему актерскому нутру, и оно тебя выведет“. Меня это так пронзило, что я с тех пор эту фразу в себе держу, храню, помню, пользуюсь ею и передаю своим ученикам».

«На первом курсе я жила в довольно отдаленном районе Москвы Ново-Переделкино, и никакого транспорта, кроме маршрутки, до метро у меня не было, поэтому я постоянно опаздывала. Я опоздала даже 1 сентября! А в Школе-студии такое правило: если педагог уже пришел, а ты появился позже, то это считается опозданием и тебя никуда не пускают. Что, собственно, и произошло 1 сентября. Мне позвонила мама: «Знаешь, с кем я только что говорила по телефону? С Райкиным!» Он пытался выяснить, почему я не на занятиях — а я сидела на первом этаже и ждала, когда мне дадут войти.

Я ответила: «Возможно общежитие?» Оно находилось на Тверской, и я жила бы в центре. Но общежитие мне категорически не полагалось, потому что я москвичка. Константин Аркадьевич куда‑то пошел решать вопрос. Не знаю, с кем он договорился, но место мне дали, что привело в шок даже коменданта общежития. Я испытывала огромную благодарность, перестала опаздывать и с тех пор поняла, что Константин Аркадьевич может творить чудеса».