Ньюарк, штат Нью-Джерси. Жизнью немножко лишних и слегка неприкаянных людей живет кабардинская община в США. Юный Темир (Талха Акдоган) занимается вольной борьбой и робко посматривает на Алику (Джалия Ричардс) в спортивном зале. Его отец Азик (Барри Кеоган) — суетной тип, оставивший спорт много лет назад, стряпает на кухне семейного кафе, а сестра Азика Залия (Райли Кио) ждет ребенка.
Кантемира Балагова на кинофестивале на Лазурном Берегу полюбили за осторожные и расхожие парадоксы: объятия, но те, что душат; этническую общину, которая и крепость и тюрьма; войну после войны и театрализованно-барочный советский реализм — красоту, в которой нужно выжить. Полюбили за страннинку, в которой звучал свой unique voice, как любят говорить со сцены Театра Люмьер. Канны ждали возвращения Балагова — и ждали, признаться, долго: целых семь лет после «Дылды».
За это время у режиссера случились творческие разногласия с каналом HBO и шоураннером Крейгом Мазином во время работы над сериалом «Одни из нас», после чего он выбыл из проекта. А затем началось переделывание оригинального сценария «Варенья из бабочек», написанного изначально под и про Нальчик. Так появились американские обстоятельства, актеры-звезды и как будто новые возможности.
Однако перепрошитый под тихий сандэнсовский формат третий фильм громкого российского киногероя десятых годов не просто пострадал — он буквально потерял свою идентичность. Ощущение глобальной правды, работавшей бы в условиях нальчикской квартиры, подменено представлением об этой правде. Слишком манерному рудбою Барри Кеогану не помогает избавиться от личных актерских микроштампов даже сломанное борцовское ухо, неловко сделанное художниками по пластическому гриму. А Райли Кио, удивительно, кстати, похожей не на кабардинку, а на осетинку, не помогает и это удивительное внешне сходство, хотя у ее персонажа единственная вразумительная в фильме арка.
Затем на представление актеров класса А о быте и природе кабардинской натуры накладывается уже представление самого Балагова об американской реальности. Ньюарк мог бы быть Бухарестом, Турином, Малагой, возможно, любым городом на планете Земля. Благо и снят он частично на севере Франции. Он не часть истории, а производственная необходимость, пересадка в Стамбуле. На территории одноэтажной Америки Шона Бейкера Кантемир чувствует себя как человек, который только вчера внес ренту за месяц. Кто эти люди? Чем они живут? Что с ними происходит?
Ладно, экспатсткое кино: ситуация в мире сложная, человек работает вне зоны комфорта, не разобрался, но снял. Проблема в другом: между героями не развивается конфликт. Если это кино про невозможность смириться с попранной честью, то где поступки Азика, которые показали бы его как человека чести? Из-за отсутствия центрального конфликта возникают сырые, не прижившиеся, как сами герои, побочные линии под видом «многофигурного кино об общине».
В какой-то момент Кантемир, как человек чуткий и чувствующий, словно понимает, что картина не складывается. Тогда он вспоминает про психологизм через тактильность, которые раньше у него получились (Темир прижимается спиной к Алике, чтобы вылечить ее акне), про экзотизм, за который его превозносили (в квартире Азика появляется пеликан, которого он собрался подарить Залии), про синдром отличника, который у него не отнять (банка с вареньем из бабочек летит в мусорное ведро после смерти повара, словно игривая душа покидает бренный мир).
Вообще вся эта болезненная и волнующая метафора с вареньем из бабочек, взятая словно из Рея Брэдбери или Андрея Вознесенского, из эфемерного и простого образа необъяснимо превращается в какого-то смыслового цеппелина, бросающего тень на все остальное. На темы, шрамы, уши, лезгинку, Аббаса Киаростами, борцов в розовом, водку «Рахманинов». На все неудачные рифмы, которые должны привести к единому поэтическому образу. Но образ этот оказывается катахрезой. По сути, сильнейшим оружием поэта, которое может начать работать против него самого.
Дениса Виленкина
