Софья Райзман — о своих «Картинах дружеских связей» как манифесте поколения 30-летних

— Как складывались «Картины дружеских связей» — долго ли ты писала сценарий? 

— Написала я его довольно быстро. До этого я запоминала и собирала какие-то фрагменты. Например, сцену с усыплением кота — она, как и многие другие в фильме, практически списана с жизни. Когда Маша Карпова, исполнительница главной роли и моя близкая подруга, рассказала мне про нее, она сразу отпечаталась у меня в голове. Я подумала, что это могла бы быть открывающая сцена в фильме. 

— А когда ты решила, что все эти наблюдения превратятся в фильм?

— Я поняла, что нужно снять фильм о нас, пока мы 30-летние. Вот в этот конкретный период нашей истории. Хотелось его как-то зафиксировать и отрефлексировать. Я оглянулась вокруг и заметила, как мы все поменялись. Как поменялся наш быт, как поменялись наши встречи и наши отношения. И поняла, что фильм должен быть про нас.

— Ты сразу понимала, что у фильма будет такая мозаичная структура, с разреженной драматургией и большим количеством диалогов, которые иногда словно бы уводят зрителя в сторону от основного действия, а потом оказывается, что они-то и есть основное содержание фильма? 

— Да. Несмотря на то что формально я дебютант, у меня довольно много опыта работы в кино и в театре. И в качестве актрисы, и как режиссера — я снимала и короткие метры, и даже пилот сериала. И я поняла, что мне надоело продюсерское кино — с линейным сюжетом, хуками, кривой зрительского внимания… 

— Как в учебниках по драматургии, когда у героя должны быть ставки и цель? 

— Да, цели, потребности, мотивации, вот это все. Я заметила, что мне самой как зрительнице это не слишком интересно. Хотя я не считаю себя человеком с экзотическими вкусами — я смотрю то же, что смотрят все. Но я стала замечать, что в кино я слежу не столько за сюжетом, сколько за деталями и отношениями. Мне нравится, когда я не сразу понимаю, в чем дело, когда мне дают возможность догадаться о чем-то самой, вступить в эмоциональный контакт с тканью фильма. И я хотела снять то, что соответствовало бы моим ожиданиям от кино, а не продюсерским рецептам успеха.

— Мне кажется, многие режиссеры хотели бы снять такой вот «русский мамблкор», но как удалось убедить в этом продюсеров?

— Своим продюсерам я отдала сценарий «Картин…» и сделала небольшую презентацию, где рассказала про портрет поколения, про ностальгические мотивы, про любовную линию. 

Но мои продюсеры и не ожидали от меня, что я приду к ним и скажу: «Ребят, это будет Гай Ричи, и все отлетят». Они меня давно знают, мы все примерно из одной бочки вышли.

— Давай тогда про эту бочку и поговорим. Про твой фильм пишут: «уловил вайб поколения», «манифест поколения». Что ты манифестируешь?

— Знаешь, в этом году была очень снежная зима, и друзья мне говорили: «Блин, вот надо было этой зимой снимать, столько снега, так красиво!» И эта проходка героев по городу — снять бы ее на этой вот снежной горе в Миусах. И я такая — да, было круто. Но на самом деле ни в какой другой момент лично моей жизни этого фильма появиться не могло. 

Я очень долго жила под влиянием чужих идей. Истории, которые я придумывала, все то, что я считала своими художественными и моральными ориентирами, на самом деле были чем-то, что я взяла извне: из книг, из современной культуры. И в определенный момент, даже в определенный день 2023 года я стала замечать за собой, как все это начинает разрушаться. Как эта корка, которой я была покрыта, распадается. И это был очень болезненный момент.

— Культура перестала отвечать на вопросы, которые ты себе задаешь?

— И это тоже. И то, что говорили и делали люди, которые значили в моей картине мира очень много, я поняла, что все это не имеет ко мне вообще никакого отношения. Ко мне и к моей системе ценностей. В такой момент психике необходимо за что-то ухватиться, чтобы вообще не разочароваться в человечестве. И я обратила внимание на вот этот малый круг людей, которые сделали меня мной. Мои учителя и те, с кем я вместе училась. Я оглянулась на тот путь, который мы вместе прошли. На то, что нам когда-то казалось важным, а потом оказалось, что это все не важно. На то, как мы каждый день существуем, как мы пытаемся заработать копейку, а когда ее, наконец, заработали, как это нас поменяло. Короче, какой-то внешний налет сошел, и я что-то важное, как мне кажется, увидела и поняла. Я не знаю, как это сформулировать или упаковать в четкий лозунг-манифест. 

Может быть, это какой-то совет — обернуться. У Дмитрия Крымова был спектакль «Евгений Онегин», где он исследует тему позднего оборачивания. Что ты живешь-живешь-живешь и все время смотришь куда-то вперед, совершаешь ошибки. И только в самом конце поворачиваешь голову назад — и все как бы выстраивается перед тобой. Но уже слишком поздно. И мне кажется, что в 30 лет не самое позднее оборачивание. Что это классное время для разворота. 

— В этом году стало как-то особенно заметно, что 30-летние пришли в кино: помимо «Картин…», это и «Здесь был Юра», и «Счастлив, когда ты нет», и фильмы Насти Коркии и Владлены Санду. И все они так или иначе про взросление. «Картины дружеских связей» — это ведь тоже в некотором роде и автофикшн, и coming of age?

— Да, конечно. 

— А не поздновато ли взрослеть в 35? 

— Нет, вообще не поздновато. Наоборот, круто, если это произойдет в 35. Это прям подарочек. Я смотрю на мужчин-ровесников, у многих сейчас как раз начинается кризис среднего возраста, и для них это последний шанс повзрослеть, который, мне кажется, надо использовать. 

— Твой фильм часто сравнивают с «Заставой Ильича» Хуциева (хотя лично мне кажется, что гораздо ближе по интонации «Июльский дождь»). Но взрослеющим героям Хуциева по 20 лет, а твоим — по 35. 

— У них вариантов не было — им пришлось повзрослеть в 20 из-за тех исторических обстоятельств, в которых они оказались. А мы бы могли еще долго по кофейням сидеть в своих комфортных пузырях. Мы долго были очень расслабленным поколением. Прямо очень долго.

— Насколько тебе вообще близко оттепельное кино и его интонации? И уместна ли эта интонация сегодня?

— У меня, кстати, от оттепельного кино никогда не было ощущения, что оно лучится каким-то оптимизмом и свободой. Вот это точно не парк развлечений. Наверное, для людей, которые застали малокартинье, а потом застой, оно было глотком свежего воздуха. Но из нашего дня оно смотрится иначе. Я вот недавно посмотрела «Звонят, откройте дверь» Александра Митты, от которого получила колоссальное удовольствие. При этом весь фильм меня не покидало чувство тревоги. 

Клянусь, я не думала об этом, когда я снимала кино. И черно-белое решение пришло к нам по другой логике совершенно. Но сейчас, анализируя, я понимаю, что, наверное, да — это еще и отсылка к тому киноязыку, который формировался в очень особенных условиях вот этих постоянно сужающихся рамок.

— Когда говорят о поколении, всегда важно, кто старшие. «Новая волна» свергала «папино кино», оттепельные режиссеры снимали поперек эстетики сталинского малокартинья. А ты с кем-то споришь, кому-то наследуешь? Из чего сделана режиссерка Соня Райзман?

— Блин, ну я вообще, конечно, спорщица. Причем такая упрямая, что сложно со мной общаться, наверное. Я вижу цель и иду к ней. И потом думаю — блин, ну тут вот можно было и как-то помягче ответить. 

Конкретно этот фильм создавался в споре с экспертизой продюсерского кино. С голосами, преимущественно мужскими, которые твердят: мы знаем, как надо, знаем, что хочет зритель, знаем, как продать и так далее. В нашей индустрии сложилась когорта людей, которые знают, как все нужно делать. И они продают и зарабатывают — и это супер, нет вопросов. Но как будто бы альтернативная тропинка тоже может быть. Некий обходной, долгий, полный лишений путь — вот он тоже есть. И хотелось по нему хотя бы разок пройти. Не отрицая существование большого кинопроизводства. 

— А если говорить не об индустриальных, а о каких-то эстетических линиях напряжения? Какой-то преемственности, наследовании, референсах, в конце концов?

— Когда я посмотрела документальный фильм Руслана Федотова «Куда мы едем?» о жизни московской подземки, то помню, что испытала прилив того, что называют вдохновением. Не скажу, что я как-то подхватила его волну, но на меня это кино произвело мощный эффект. То, как у него выстроена драматургия, как режиссер спускается в метро, как решает, когда включить камеру, что он будет снимать и как. Не могу сказать, что он был референсом, но вот он меня вдохновил — это точно.

— В рецензиях на «Картины…» часто всплывает имя Греты Гервиг, а вашу пару с Русланом Братовым даже сравнивают с четой Гервиг—Баумбах. В какой степени Гервиг — действительно твоя ролевая модель? 

— Ну ролевая модель — это, конечно, громко сказано. Но «Милая Фрэнсис», как мне кажется, вообще повлияла на многих миллениалов. Для меня этот фильм в свое время был просто откровением. Он вышел в 2013-м, когда кино было еще очень мужским, все истории были про пацанов. А если девушка была главной героиней, то это была мелодрама или ромком, где она убивалась по парню. Поэтому когда я посмотрела «Милую Фрэнсис», то, по сути, впервые увидела современный фильм, в котором шла речь обо мне. Там все было мое и для меня — и то, как он сделан, и способ рассказа, то, почему мы подключаемся к героине. Я думаю, что да, там и тогда произошел довольно мощный импринтинг. А еще Маша Карпова похожа на Гервиг внешне — тут уж ничего не поделаешь. 

— Как тебе путь самой Гервиг, которая от «Леди Бёрд» пришла к «Барби» и «Нарнии», то есть к тем самым сказкам, которые ты так жестко критикуешь в своем кино? 

— Я очень смеялась, конечно, на просмотре «Барби», но «Леди Бёрд» мне ближе. Это интересный путь, не могу ее критиковать — любому режиссеру хочется поработать с большим бюджетом. 

— Если б тебе сейчас предложили сказку, согласилась бы? 

— «Чипполино» я бы без проблем сняла. Но, наверное, не сейчас. У меня, кстати, есть мысль снять мультфильм по одному из мифов, по какому — не скажу. Я даже написала что-то вроде синопсиса. Но, кажется, что в данный момент это несбыточная мечта. 

— Один из самых запоминающихся эпизодов в «Картинах дружеских связей» — тот, в котором герои Руслана Братова и Михаила Хуранова адаптируют «Чипполино» для российского экрана, пытаясь убрать из произведения Джанни Родари политику. То, что этим занимаются слабовидящий и слабослышащий сценаристы — не чересчур жирная метафора для такого воздушного фильма?

— Но они же такие и есть — один глухой, а другой пошел делать операцию на глаза. Природа так распорядилась. Может быть, конечно, это и жирно, но они же, в конце концов, сказку адаптируют. И, кстати, почти вся эта сцена — импровизация. Я ребятам дала только направление — что нужно из «Чипполино» убрать, что добавить и чем эту сцену нужно закончить. А дальше они сидели вдвоем в комнате и сами все разгоняли. Мне кажется, Миша в какой-то момент вообще поверил, что они и правда «Чипполино» пишут. Когда мы эту сцену смонтировали, она минут шесть шла — это был по сути законченный короткий метр. Потом мы буквально со слезами на глазах его резали, просто не знали, что оттуда убрать. 

— А сцена, где ты приходишь на кастинг на роль Царевны в очередной сказке — она с реальности списана или выдумана? 

— Конкретно на Царевну я не пробовалась. Но диалог с режиссером такой был, все эти фразочки про лицо и про возраст. У меня были в жизни такие пробы, с которых я выходила, и мне хотелось, чтобы вот прямо сейчас метеорит упал на Москву. Чтобы все это закончилось просто. Таких унижений я не испытывала, наверное, больше никогда.

— Кстати, про Москву. Помню, как в свое время всех поразила Москва в «Шультесе» Бакура Бакурадзе — когда оказалось, что эстетику нулевых можно показывать в цвете. Что у времени, которое казалось бесформенным, есть свой узнаваемый стиль и цвет. Твой фильм про Москву середины 2020-х черно-белый — потому что у этого времени нет цвета?

— Про Бакура я согласна — это действительно эстетика нулевых, переведенная на киноязык. Но если выйти сейчас в Москве где-нибудь на трешку, то тебе хватит трех карандашей, чтобы нарисовать пейзаж. Цветной набор не нужен. Может быть, только желтый пригодится, чтобы такси нарисовать. У меня нет ощущения от Москвы, как от Лиссабона или Барселоны. Нет ощущения, что она имеет какой-то цветовой рисунок. 

Есть такая знаменитая картина Эрика Булатова «Московское утро» — когда я готовилась к съемкам и мы обсуждали визуальное решение, я постоянно смотрела на эту картину. Она нарисована, по-моему, карандашом, но нет ощущения, что она монохромная. Кажется, что это просто фотография из окна. И от изображения мы хотели какого-то такого же эффекта добиться.

— У тебя всегда было такое ощущение от Москвы, или она сейчас такая? 

— Сейчас. Когда я в 2014 году приехала, я была просто влюблена в Москву. Сейчас я понимаю, что у меня был СДВГ, но я ходила пешком от Чертановской через Калужскую и каким-то образом доходила до Болотной, гуляла с плеером. И когда я вспоминаю то время, это красные вывески McDonald’s, желтое солнце, отражающееся в реке, ларьки, курица гриль, разноцветные машины, «Связной». И все это кричит, орет, движется. Флешбэк, короче, цветной.

— В фильме тоже есть цветные флешбэки — фрагменты из студенческого спектакля «Одна абсолютно счастливая деревня», который ставят герои. Почему именно его — вы на самом деле ставили его на своем курсе? 

— «Одну абсолютно счастливую деревню» мы не ставили. У нас был спектакль по Хармсу — «Четвероногая ворона». И я сначала думала Хармса восстанавливать. Но потом к нашей команде присоединился Цыганов, который играет мастера, и я, конечно, вспомнила их фоменковский спектакль, который они ставили на своем курсе и который потом стал главным их хитом. И подумала, почему бы не воспользоваться случаем и не поставить хотя бы одну сцену оттуда? По-моему, просто нет более щемящего произведения про любовь и расставание, чем это. 

— У прошлого цвет есть, из настоящего он ушел, а у будущего цвет есть? 

— Поживем — увидим. Не знаю. Надеюсь. У меня все-таки ребенок растет. 

— В дебютах этого года много неочевидных связей — например, в трех фильмах, включая твой, играет Гоша Токаев, один из создателей театра «Озеро». В твоей дебютной короткометражке «Герой» главную роль сыграл Гриша Добрыгин, создатель еще одного заметного театрального проекта «а39». И кажется, что «Картины дружеских связей» — это какая-то всплывшая на поверхность часть большой внутренней жизни, которой живет сегодня театральная Москва. Это так? 

— Да, что-то такое булькает. Я не знаю, как это назвать, движение или волна, но то, что мы об этом сейчас говорим, наверное, доказывает существование какой-то кинотеатральной экосистемы — «Озеро», «а39», «Стереотактик». Да просто… Не то что наше время пришло — оно как будто бы так и не пришло. Но когда нам еще что-то делать, если не сейчас? Мы все полны сил — они есть во мне, в Грише, в Гоше, в ребятах из «Озера». Сил, чтобы подойти и сказать: «Пойдем, что-то покажу».

— А почему именно сейчас возник такой всплеск интереса к театру? Говорят, что в Москве и Петербурге даже в самые заштатные театры билетов не достать. 

— Вот интересно, как в церквях сейчас дела обстоят. Мне кажется, людям важно собраться рядышком. Например, когда я первый раз пришла в «Озеро», это был спектакль «Ричард». И я оттуда ушла с ощущением, что мы все в зале собрались для общего дела. Не на велюровых сидушках посидеть, бутербродик с рыбкой съесть в антракте и сфоткаться в фойе. А вот для какого-то важного совместного опыта. Такого… Нет, не буду говорить, для какого. 

— Мне ужасно нравится название твоего фильма, потому что на первое место ты ставишь дружбу, которая в современной культуре сильно недооценена в отличие, например, от любви. Когда про нее в кино говорят, чаще всего это мужская дружба, бадди-муви. Ну или, в крайнем случае, «Парад планет» Абдрашитова-Миндадзе. 

— Согласна. Я тоже много об этом думала — что это такое вообще? Вот есть актриса Маша Карпова. Она в жизни — моя лучшая подруга, моя соратница и очень близкий мне человек. Очень много лет. И эта наша дружба неразрывно связана с нашей работой. Мы познакомились во МХАТе, потом я училась в МШК и снимала ее в каждой своей работе. Можно сказать, что мы вместе получали образование, хотя диплом только у меня. И, действительно, ни в книгах, ни в кино я не встречала чего-то, что было бы похоже на наши отношения. Нигде речи не шло о том, а откуда эти отношения вообще берутся, в чем их суть? Как эволюционно можно оправдать существование этой связи? Для чего она нужна? И не является ли дружба на самом деле главным чудом? 

И потребность в нем, и невозможность представить свою жизнь без него. И при этом он не твоя семья. И не твой любовный интерес. У вас нет ни общих детей, ни общего имущества. В общем, дружба кажется мне таким, очень серьезным клеем современного человечества. 

— Дружба — хрупкое чувство или крепкое? 

— Крепкое, крепкое. Конечно, оно сложносочиненное и со своей драмой. Если с дружбой что-то происходит, то там уже очень сложно что-то починить. Но при этом она может починить то, что не починит ничто другое.

— Но при этом фильм не просто о дружбе — он об утрате. Он начинается с поразительно точной сцены усыпления кота, а его сюжет строится вокруг отъезда героя Александра Паля в эмиграцию. Но кино и обрывается отъездом Паля — а чем заполняется эта дыра? 

— Да ничем. Мне было очень тяжело расставаться со своими друзьями. Даже на какое-то время. И нет у меня хорошего ответа. 

Мне поэтому так и нужна была эта куртка на Маше в финале, которую ей отдает герой Паля, перед тем как улететь. Когда мы снимали вот эту первую сцену фильма, у Маши дома с котом, я хотела еще подснять на всякий случай, как она приходит в самом финале к себе домой. Чтобы она зашла в этой куртке, легла на эту кровать, на которой она с умирающим котом сидела. А потом я подумала: зачем? Мы ведь и так знаем, что она туда придет. И что там уже не будет кота. Поэтому я захотела остановиться на том моменте, где она согрелась. 

— Ты назвала свой фильм по единственному законченному роману малоизвестной русской писательницы Александры Зражевской начала XIX века. Как ты на него напала, и есть ли от него в фильме что-то, помимо названия?

— Ничего нет. Наткнулась я на него, потому что читала Марию Кузьмину, другую русскую писательницу начала XIX века. И такая — ого, ничего себе, какие есть интересные книги, а почему нет экранизаций? В общем, стала углубляться, читать про судьбы писательниц, и стали всплывать новые и новые имена. Конечно, их не так много, но они жили, выпускали книги, получали даже респекты от Пушкина и от других писателей-мужчин своего времени. Но в итоге, конечно, остались забытыми и никому не нужными. И в процессе этого ресерча я вдруг увидела это название. И оно меня просто пронзило. Заказала книгу, думая: боже, что же там будет? Но там ничего особенного не оказалось, если честно, я уже с трудом могу вспомнить сюжет. Но вот это ощущение от названия — я его похитила и унесла в свой фильм. 

— Интерес к забытым женским именам — он с каким-то другим проектом связан? 

— Мне вообще обидно за историю женщин, в ней очень много несправедливости. В нашем поколении все это уже проговорено и все споры произошли, возвращаться к ним не хочется. Но я, например, не могу не думать о том, что я — женщина в пока еще очень мужской профессии. Конечно, она уже не такая мужская, как десять лет назад. Когда я только задумывалась о режиссуре, все женские имена были наперечет: Сайфулаева, Мещанинова, Рената Литвинова. И все они производили такое впечатление, что они, в случае чего, физически могут дать отпор. Казалось, что ты можешь быть женщиной в кино, если ты сможешь победить кого-то в борьбе.

— Дать по яйцам? 

— Да, причем в прямом и переносном смысле слова. Поэтому у меня даже было сомнение — а мне точно сюда? Сейчас я и мои коллежанки постепенно доказываем, что нет, в кино можно быть равной самой себе и ни с кем не тягаться. И — ого, ничего себе! — оказывается, что мы можем снимать кино, которое будет одинаково интересно, скажем так, всем гендерам. 

— Про миллениалов часто говорят, что это «потерянное поколение». Ты согласна с этим определением? 

— А я не знаю, что это значит — «потерянное поколение». Мне кажется, что мы — счастливое поколение. Если мы соберемся в одной комнате и начнем вспоминать наше детство… Не знаю, по-моему, мы были полны надежд.

— Потерянное — это как раз когда ты полон надежд, а в момент, когда тебе нужно войти в большую жизнь, эта жизнь ломает тебя об колено. 

— Такое, да, обломанное поколение? А какое у нас неполоманное поколение? Всем же прилетело так или иначе. Я просто не знаю, с чем сравнивать. И поэтому не могу представить себе какого-то времени и места, где еще мне бы захотелось прожить мои 30 лет.