О работе с дебютантами и образе железного человека
— Юрий, сначала хотел поговорить про «Левшу». У меня сложилось впечатление, что это нечто вроде кинокомикса в антураже царской России. И вы там играете такого Тони Старка, но без ядерного реактора в груди.
— Все так и есть. Вы здорово сформулировали. Это такой… ну скорее не жанр, а стилистика: приключенческая, историческая, со свободой допущений. Это не фэнтези, а приключенческий жанр с элементами комиксовой условности.
— Но там как будто еще стимпанк есть.
— Не совсем. Изначально мы действительно думали делать стимпанк, и, когда Володя (Беседин, режиссер короткометражки «Майор Грома». — Прим. ред.) прислал мне первую презентацию [проекта], это был прям стимпанк-стимпанк, но такую эстетику нужно долго готовить, это большие бюджеты, поэтому мы чуть сократили этот элемент и правильно сделали: исторический флер, Петербург, атмосфера и эпоха все равно сохраняются. А сам Левша — да, такой Тони Старк, изобретатель из тех, за которыми люди всегда следят и вдохновляются: авантюрный, необычный — как, например, Илон Маск.
— А еще я слышал, что вы до этого не читали «Левшу» Николая Лескова и ознакомились с ним впервые во время съемок.
— По-моему, действительно так. У Лескова другое произведение: в книге есть социальные темы, которых у нас нет. Но для меня «Левша» — это прежде всего история человека, который подковал блоху: в этой миниатюре много про русский характер, изобретателей, невозможное, которое все-таки возможно. Там много закодировано. Блоха сама по себе неприятна, как вша, а он ее подковал: сделал полезной, обуздал.
— Актеры любят, да вы и сами говорили, что любите работать с дебютантами. Но вы уже во второй раз после «Последнего ронина» работаете с дебютантом, при этом в сугубо жанровом, зрелищном кино. Обычно дебютное кино все-таки некое высказывание, а в случае этих работ скорее важнее умение создать коммерчески классный продукт. Есть ли разница в работе с режиссерами чисто авторского кино и режиссерами-жанровиками лично для вас?
— Наверное, разницы нет. Думаю, она существует только в голове у самого режиссера, который представляет, какой мир он строит. Ты видишь лишь то, насколько режиссер (и не важно, дебютант он или нет) максимально старается сделать лучше для своего «ребенка», своего фильма. Но в дебютантском кино, конечно, больше трепета и больше неопытности, когда очень хочется довести все до идеала, но ты еще не научился соотносить свои перфекционистские желания с графиком производства. Ты говоришь: «Мне надо еще снять блоху, еще один удар меча, еще чуть подковать», а огромная машина [производства] уже летит — и режиссер хватается за голову: «Не успеваем!» Я в таком случае говорил: «Все нормально, Володя, мы уже все сняли, посмотри — все хорошо». Это максимализм первого фильма, когда тебе кажется, что [всего] недостаточно, хотя материал уже есть. Но в целом разницы для актера почти нет.
— В «Волшебнике Изумрудного города» вы тоже сыграли буквально железного человека — с очень скромным набором эмоций на лице. Как вообще строится роль, когда возможность задействовать мимику и этим вытянуть часть актерских функций есть не всегда?
— Это был очень непростой проект в плане физической нагрузки. Ты действительно в железном костюме, без мимики. Все делается движением и голосом — это отдельная задача. Плюс ты не один: у тебя есть команда, есть Лев — который вообще нарисован, это ходячий мячик от CG-супервайзеров. Ты должен все координировать. Разные задачи, как у Кэмерона с «Аватарами» под водой, — просто другой жанр, другой подход. По сути, я аниматор, только анимирую живой персонаж.
— Расскажите про «Полдень» по братьям Стругацким, про вашу роль и впечатления от нее. Я тут отмечу, что для меня Клим Козинский, который ставит этот сериал, очень классный режиссер — всегда разный в каждом проекте. Что, по вашим личным ощущениям, получилось в этот раз?
— Мне сложно пока говорить, что получилось, потому что сериал сейчас на монтаже. Но, по ощущениям от съемок, это совершенно ******** [невероятное] произведение, а Клим — действительно крутой режиссер. Мне очень повезло работать с ним на таком материале, это большая удача. Материал суперактуальный: он раскрывает, что происходит в современном мире. Главный герой — человек, который прошел многое: в начале «Обитаемого острова», продолжением которого сериал и является, Максиму Каммереру 20 лет, в сериале — примерно как мне, 40 с чем-то. Он был на других планетах, пытался налаживать цивилизации. Прогрессор же. И здесь он сталкивается с миром, где нет оружия, нет убийств, совсем другая модель общества. Но он смотрит на все и думает: неужели цивилизация так глупо закончится? Там все будет понятно по сюжету: есть события, которые ставят мир под угрозу, и он должен с этим разобраться.
Все это очень похоже на современность и на человека, который считает, что может все наладить — и мы знаем, чем это обычно заканчивается. Клим — невероятно тонкий режиссер, у него прекрасное театральное прошлое, педагог Юхананов, и он очень точно чувствует человеческую природу. Само произведение тонкое, на полутонах, не крикливое, философское, местами тягучее. Мне было безумно здорово работать над этим.
О работе с Дарреном Аронофски, на зарубежных сериалах и озвучивание
— Буквально вчера посмотрел фильм «Пойман с поличным» Даррена Аронофски. Как вы попали на съемки? Просто, как все: прислали пробы, и все?
— Да, хотя я знал Даррена лично и до этого, мне все равно пришлось пройти пробы обычным индустриальным путем — через агента. Я их записал, и потом на два месяца тишина. У меня уже должны были начаться другие съемки — «Левши» как раз. Но вдруг мне звонят с тем, что Даррен хочет пообщаться. Мы созваниваемся по Zoom, я говорю: «Привет, Даррен, мне прислали пробы на твой проект». Он: «Да, мы искали, и теперь все сошлось. Я хочу, чтобы вы были вдвоем с Кукушкиным*». Дальше возникли вопросы с графиком, потому что «Левша» должен был быть раньше, но мы договорились — они чуть подвинулись. Я поехал в Нью-Йорк, за полтора месяца там отснялся, прилетел — и на следующий день сразу попал в сцену на «Левше», где мы едем по какому-то лесу, что-то во что-то врезается. Я в парике, не понимаю, что происходит, такое лицо — типа а-а-а! — но так оно и должно было быть. Все сложилось правильно.
— Как был снят «Пойман с поличным»? У фильма потрясающая фактура для без двух минут инди-кино.
— Мы все снимали в реальных локациях Нью-Йорка — улицах, барах. Машины ставили под 1990-е, какие-то вещи дорисовывали, но в целом это именно Нью-Йорк. Несмотря на то что Даррен часто работает как независимый режиссер, это совсем не инди-кино, а большое студийное производство, и недешевое. В Нью-Йорке ведь все дорогое: разрешения, перекрытия улиц, огромная команда, логистика. Это студийная картина, и снимали мы вовсе не на коленке. Квартиры, например, были настоящими декорациями в студии, художниками была проделана невероятная работа. Я, кстати, уже второй раз снимаюсь в Нью-Йорке. Мне нравится: город богатый на фактуру, на все.
— Так совпало, что я буквально перед интервью начал смотреть сериал «Последний рубеж». Глянул первую серию, потом открываю вашу фильмографию — и тут бац, у вас и там роль! Расскажите об этом проекте, потому что никто толком не освещает то, что вы там снялись.
— Это большой проект. У меня там роль в трех или четырех сериях, мы снимали в Монреале. Изначально планировали снимать рядом, но там растаял снег, и все пришлось переносить. Я должен был лететь в Калгари, провинция Альберта, где холоднее. Но, из-за того что не было рейсов, все усложнилось, и я сказал: «Ребята, чуваки, ну как-то так…» В итоге они вроде справились без меня, потому что хотели кое-что переснимать, но, видимо, не пересняли — я даже не видел эти сцены. Участвовал почти в финальных эпизодах: я в группе главного героя, мы разруливаем ситуацию. Сценарий целиком я, честно говоря, не читал — и часто специально не читаю. Например, на «Белом лотосе» специально не читал, чтобы не спойлерить для себя, потому что люблю сериалы и конкретно обожаю «Белый лотос». Но, если роль большая и сквозная, тогда, конечно, читаю. А если моя линия отдельно и не связана с основным сюжетом, зачем портить себе будущее впечатление от сериала?
— Но, с другой стороны, вы можете потом сравнить, что получилось.
— Да нет, это не обязательно.
— Понял. Надеюсь, ничего не напутал, но, кажется, вы недавно впервые попробовали себя в озвучке: озвучили злодея Юджина в «Финнике-2».
— Не совсем так. Если речь о том, что я создавал героя с нуля, то да, это первый полноценный опыт. Но раньше я тоже озвучивал: например, дублировал русский в мультфильме «Фердинанд», где в оригинале голосом персонажа говорит Джон Сина, — это было очень классно. Мы даже летали в Лос-Анджелес, встречались с режиссером [Карлосом Салданой]. А вот чтобы персонаж был изначально мой, придуманный вместе со мной, это да, впервые. Вообще, обожаю все, что связано с мультиками и озвучанием.
— Вот у меня как раз был вопрос: насколько это другая работа в сравнении с тем, когда ты лицом играешь в кадре перед камерой?
— Честно говоря, такая же, только иногда даже более затратная, особенно в мультиках: там все гипертрофировано и ты на микрофоне буквально проигрываешь все телом, просто стоя на месте. Глобально ничем не отличается от съемок, разве что все происходит гораздо быстрее, потому что уже нарисовано.
Об умении отпускать роль и кино как религии
— Прочитал в одном интервью с вами, что вы всегда на экране смотрите на себя как на персонаж. И что в целом после съемок фильм или сериал для вас прошедший этап. Я как-то интервьюировал Ивана Янковского, и он сказал, что у него такая же история: снялся — и забыл. Типа зачем держать роль в голове, у тебя еще много всего впереди. Можете ли вы о себе сказать то же самое?
— Да, более того: я забываю снятую сцену сразу же — вот мы ее сняли, и я уже не помню, что было в предыдущей. Стараюсь не держать это в голове. У меня, например, очень хорошо развита кратковременная, оперативная память. Я вообще не учу текст заранее — если это не стихи или какое-то большое произведение. Диалоги я учу, когда прихожу на площадку: мы с партнером читаем их во время грима, потом проходимся на площадке, и у меня сразу все укладывается. Сняли сцену — и я ее забываю. Это просто тренировка — память становится натренированной, и ты можешь быстро запоминать с листа, держать нужное время и отпускать. Люди спрашивают, как я учу текст, а для меня это как омлет съесть.
— Если бы я знал…
— Но вы еще говорили, что отлично представляете себе, какой мир нас ждет, но говорить не будете.
— Ну правильно, я же не буду сразу все карты раскрывать (смеется). Каждому интервьюеру надо говорить по-разному. Но в моменте я действительно думаю то, что говорю. Во мне же много разных личностей. И я считаю, что плохих и хороших нет — это все какая-то магическая история.
Вон голубь ходит за окном. Одни могут его пристрелить, другие могут пристрелить нас. Все это странно. Если посмотреть со стороны, это магия, по-другому не назовешь. Я давно пришел к мысли, что плохих и хороших нет. Все перетекает одно в другое. Мир — он такой: это место, где души проходят какой-то урок. И мы для себя, конечно, определяем, что хорошо, а что плохо. Но если уменьшить масштаб — или, вернее, наоборот, увеличить, сделать такой зум-аут от планеты, — то человечество выглядит как бурлящий поток энергии. Если сделать зум-аут из собственного желудка, вы увидите примерно то же: бактерии, бурлящие процессы, которые то уничтожают, то создают. Так же и люди: армии, желание разрушить и создать. Поэтому эти формулировки «плохой — хороший» сейчас особенно размыты. Хотя, наоборот, не размыты — они кристаллизовались.
— Заострились?
— Ну да. И от этого еще больше понимание: там, где нам кажется, что это черное, при другом ракурсе — белое. Как говорится, все неоднозначно. Девиз нашего времени (смеется).
— Я вспомнил, кстати, что вы Японию любите.
— Японию люблю, но ни разу там не был. Но наконец-то скоро еду туда, да! Очень этому рад.
— Просто почему вспомнил: то, что вы описываете, это немножко какая-то синтоистская история. Синтоизм — это, если что, традиционная японская религия, вера в некую преемственность всего, выросшая из буддизма.
— Да, все это стоит где-то рядом.
— А вы вообще религиозный человек? Даже не обязательно верующий — а именно что религиозный.
— Ну, во-первых, буддизм — это не религия. С религией я, к сожалению или к счастью, никак не связываюсь. Я не религиозный. Религия, на мой взгляд, это инструмент, с помощью которого человеческими руками попытались направить веру. А вера сама по себе отдельна, самостоятельна. Я кое-что изучал про религии и в религии себя не вижу. Но я верующий, это точно. Я не верю — я точно знаю, что это все магия. Это все есть. Ты можешь называть себя как угодно — это ничего не меняет.
— У меня просто такая логическая цепочка возникла, что, по сути, в кино — в его создании, режиссуре и актерстве — много всего, связанного именно с верой. Вы верите в то, чего в реальности пока не существует за пределами сценария.
— Это как раз религия — в том смысле, что у нас даже есть выражение: «Давайте помолимся кинобогу». Ну конечно, в шутку. Однако в целом кино действительно как религия: чтобы работать в кино, нужно быть фанатиком. Всем кажется, что кино — это красиво, впечатляюще, но для тех, кто делает его на земле, это работа, которая требует полного самоотречения. Ты лишаешь себя личных прав, чтобы запрыгнуть в эту черную дыру съемочного процесса и пропасть там на два месяца, три, полгода — полностью в нем растворяясь. Это как геологи в Советском Союзе: ходили с бородами и палатками где-то в Сибири, копали, искали, верили — и находили. То же самое. Поэтому да, кино — это вера.
— Киношники, получается, такие язычники немножко.
— Ну как язычники? А что такое язычество? Это тоже вера. Просто люди решили, что есть религия, и она «правильная», а язычники «неправильные». Но те так же верили, как и эти. Поэтому я и говорю, что это все человеческими руками сделано.
О съемках в хорроре и проекте мечты
— Вы говорили, что не любите хорроры, что боитесь их смотреть. А сняться в хорроре могли бы? Сейчас это очень модно — в хорошем смысле слова.
— Сняться — с удовольствием. Смотреть — нет. Я страшные моменты вообще не могу смотреть, просто прикрываю глаза пальчиками или начинаю рассуждать: так, за этим кадром стоят пятьдесят человек, камера, свет — все в порядке, нечего бояться. Но все равно боюсь.
— Из тех ваших проектов, которые еще не вышли, есть ли такой, который вы особенно ждете? Чтобы мы тоже его ждали и обсуждали.
— Я жду все свои проекты. Жду и «Левшу», и «Полдень» тоже очень жду. И еще один зарубежный проект, со съемок которого недавно вернулся, но про него я ничего не могу сказать, извините. Однако актеры там очень мощные.
— Вы много работали с топовыми актерами и с такими режиссерами, как Саймон Уэст, Майкл Бэй, Даррен Аронофски…
— Саймон Уэст? А кто такой Саймон Уэст?
— Например, режиссер «Воздушной тюрьмы» с Николасом Кейджем. Вы снимались у него в фильме «Стрэттон: Первое задание».
— А, «Стрэттон», господи. Точно. Какой дурацкий фильм! У меня там была пара дней, и я даже не знал, что это какой-то крутой режиссер. Но теперь буду знать, что снялся у крутого режиссера!
— Ну сейчас он не такой великий, но раньше был ого-го. Про «Игру престолов» и «Белый лотос» я вообще молчу — это само собой. А есть ли режиссер, у которого вы бы снялись — и ну все, жизнь прожита не зря. Или, быть может, у вас такой проект мечты уже был?
— Меня все время спрашивают об этом. Честно скажу: у меня и нет ответа, и есть ответ, потому что существует столько крутых режиссеров, которых я даже, возможно, пока не знаю. Они не обязаны быть знаменитыми — это могут быть дебютанты, кто угодно. Поэтому у меня нет мечты сыграть конкретную роль у конкретного режиссера. Ну конечно, все хотели бы поработать с Тарантино, Скорсезе, Финчером — это понятно. Но я не сижу и не жду: «Вот бы сыграть у них». Кино — оно языческое, действительно. Ветер подул — и случилось знамение. Ты все время в ощущении потока, в ожидании чуда.
* Никита Кукушкин внесен Минюстом в реестр иноагентов.
